Книга Серебряная кожа. Истории, от которых невозможно оторваться, страница 26 – Элеонора Гильм

— Что у вас случилось, Саша? Могу я, старая женщина, так вас называть? Вижу по глазам, вы многое пережили.

— Называйте меня, как хотите. А что касается моих переживаний… Давайте не будем об этом. На сегодня достаточно трагических подробностей.

— Не будем – так не будем. Вы приходите, Саша, если вы сами ощущаете потребность в общении. Милости просим. Что там опять натворили?

Из комнаты доносился грохот и тихое воркование Веты.

— Они залезли на полку с книгами, сидели там и спуститься не могли, – девочка тащила «трех мушкетеров» в руках.

— Ковры попортили, обои ободрали, шкафы все перетрясли. Черти! Самые натуральные!

— Зато какие хорошенькие. Особенно Атос.

Серый котенок, пушистый, с разноцветными глазами – правый зелено-желтый, левый голубой – стал любимцем Веты.

— Шляпу ему с пером и шпагу! – Александр Николаевич от души веселился.

— Саша, сейчас наговорите ей! Будет требовать, чтобы я соорудила котятам шляпы.

— Бабушка! А давай…

— Успокойся, девочка. Проводим гостя. Время-то сколько! Кому-то завтра в школу рано вставать.

Снежинки весело кружились в холодном свете фонаря, когда Александр Николаевич вышел на улицу. Он брел домой, перебирая в уме все, что услышал от Ветиной бабушки.

Жалко девчонку. Умная. Забавная. Милая. Надо ли приучать их, осиротевших, к себе? Мужчина вздохнул. Рассеянный свет торшера, занавески с оборками, множество старых безделушек, запах стряпни, урчание кошки, уютная старушка, звезды в глазах девочки… Всего этого так давно не было в его жизни. Или не было никогда?

10

Визиты Александра Николаевича стали привычным делом, он больше не чувствовал себя гостем в маленькой квартирке. Брал тапочки, включал телевизор, когда ему вздумается, складывал продукты в холодильник, усмирял расшалившихся котят.

Александр Николаевич помогал Вете с домашней работой – девочке не давались математика и физика, порой читал вслух Джека Лондона, Эдгара Берроуза или Александра Куприна.

Софье Ивановне часто недужилось холодными вечерами.

— Совсем у старухи сил нет, детки, – жаловалась она и проводила в полудреме целые дни.

Ветка давно привыкла к самостоятельности, справлялась с приготовлением каши и яичницы, с уборкой и походами по магазинам с немудреным списком.

В один из таких ноябрьских вечеров, когда бабушка посапывала под одеялом, Вета пристроилась рядом, сосредоточенно читая учебник по биологии.

Александр Николаевич вознамерился пожарить рыбу. Крупный налим, врученный ему другом, заядлым рыбаком, лежал на газете, поблескивая пятнистой шкурой. Попытка выпотрошить брюхо рыбины, неловкое движение – и запашистое содержимое налима оказалось на новом свитере.

Мужчина чертыхнулся так громко, что прибежала встревоженная девочка.

— Да вы не бойтесь. Есть у нас одежда.

В самом верхнем отделе громоздкого шкафа хранились вещи, которые бабушка с внучкой так и не решились выкинуть. Вета нашла полосатый синий пуловер:

— По-моему вам подойдет.

— Отцовское?

— Да.

— Ты… прости. – Слова застряли в его горле. – Я… понимаю…

— Он умер, – девочка подняла сухие глаза на Александра Николаевича.

— Твоя бабушка… Софья Ивановна рассказала мне.

— И мама тоже, – слово застряло в зубах у Веты, но она все-таки выговорила жуткий глагол, – умерла.

— Бедняжка. Взрослым тяжело пережить потерю, а ты ведь совсем маленькая.