Книга Коммуналка, страница 63 – Валерий Шарапов

Никитин поблагодарил Антонину и вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Сомнений не было никаких. Женщина, сливающаяся со стенами, тихая, незаметная, наблюдающая из тени, — это могла быть только Сима. Только она обладала удивительной способностью становиться невидимкой, превращаться в незаметный предмет, когда ей это было нужно.

Никитин шел не разбирая дороги, и в его голове складывалась четкая картина. Сима увидела, как почтальон кладет в ящик Зубкова казенное письмо с сургучной печатью. Она дождалась, когда та уйдет. Выудить письмо из фанерного ящика для нее не составило труда. Дома вскрыла конверт, прочитала. Узнала о реабилитации, о восстановлении конфискованных материальных ценностей, включая квадратные метры, которые заняла Капитолина. И поняла, что эта новость просто взорвет их привычный коммунальный уклад. И что она сделала дальше? Она не уничтожила письмо. Она не отдала его Зубкову. Она подкинула его Капитолине.

Зачем?

Никитин остановился посреди тротуара, оглушенный этим простым вопросом. Зачем?

Первая мысль была очевидной. Сима — умный и расчетливый игрок. Она понимала, что новость о реабилитации Зубкова ударит прежде всего по Капитолине. Зубков с матерью до ареста занимал две комнаты. Когда Матвея арестовали, его комнату отдали Капитолине, а за счет ее освободившейся шестиметровой каморки расширили кухню. Получается, что у нее, а не у кого-то другого, должны были отнять комнату и вернуть ее Зубкову. Сима знала характер бывшей дворянки, ее панический страх потерять последнее. И она подсунула ей эту бомбу, как бы говоря: «Вот твоя проблема. Решай ее». Она сделала Капитолину самой заинтересованной в том, чтобы Зубков не потребовал свои метры назад и вообще замолчал навсегда. У Капитолины просто не было выбора. Ее прежняя коморка давно стала частью кухни. Не жить же теперь дворянке у плиты? Сима буквально толкнула соседку на преступление, а сама осталась в тени. Она надеялась, что Капитолина своими руками уберет старика, обеспечив тем самым спокойную жизнь для всех остальных соседей, в том числе и для нее, Симы.

Но была и вторая версия, куда более страшная.

А что, если Сима сама убила Зубкова? По какой-то своей, пока неведомой причине. Он мог стать свидетелем чего-то, что она тщательно скрывала. И тогда ее ход с письмом был гениальным ходом шахматиста. Она не просто убирала старика. Она создавала идеального убийцу. Она знала, что после смерти Зубкова начнутся допросы. Рано или поздно квартиру перевернут вверх дном. И это письмо, найденное в комнате Капитолины, станет главной, неопровержимой уликой против нее. Мотив — вот он, на бумаге. Возможность — была. Характер — подходящий. Сима не просто убивала, она хладнокровно подставляла другого человека, назначала его виновным еще до совершения преступления.

Никитин поежился. Кем бы она ни была — подстрекателем или непосредственным убийцей, — одно было ясно: Серафима, тихая, улыбчивая Сима, была не просто соседкой. Она могла быть режиссером этой трагедии. И в тихом омуте ее ясных глаз скрываются такие черти, о которых остальные обитатели коммуналки даже не подозревают.

Каждый звук — кашель за стеной, скрип половицы в коридоре, звон ложки в стакане — был не просто звуком, а знаком, сообщением в сложной системе взаимной ненависти и подозрительности. Никитин двигался в этой системе, как сапер по минному полю. Он больше не искал одну простую истину, он понимал, что имеет дело с хитросплетением лжи, где каждая нить была пропитана своей собственной болью и своим собственным ядом.