Книга Коммуналка, страница 66 – Валерий Шарапов

Никитин сидел в своем кабинете и смотрел на ленту. Это не было открытием. Это было подтверждением. Теперь ее отчаянная исповедь в ту ночь перестала быть просто словами, она обрела документальное подтверждение.

Он закрыл глаза, и его воображение быстро нарисовало картину. Ночь. Телефонный узел почти пуст, лишь дежурная смена дремлет на своих местах. Сима, под предлогом проверки линии, остается у коммутатора. Ее пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, слегка дрожат. Она вставляет штекер в гнездо «Межгород», набирает код Астрахани, потом номер. В трубке — треск, гудение, далекие голоса, пробивающиеся через тысячи километров проводов. И вот наконец соединение. Она слышит в трубке усталый, чуть хриплый мужской голос, тот самый, от которого у нее до сих пор мурашки бегут по коже и подкашиваются ноги. «Диспетчерская, слушаю!»

Никитин представил, как Сима в этот момент зажимает рот рукой, чтобы не вырвался стон. Она не дышит. Она просто слушает. Слушает его голос, его дыхание. Для него, на том конце провода, это лишь секунда тишины, досадная помеха. Он повторяет: «Алло! Диспетчерская! Говорите!», а потом, ругнувшись, бросает трубку. А для нее эта секунда — целая вечность. Она украла этот звук, этот миг, как вор крадет драгоценность. А потом, вся в слезах, она обрывает связь. И сидит в ночной тишине коммутатора, раздавленная своим горем, своей унизительной, всепоглощающей любовью. И тогда, жалкая и брошенная, она создает свою маленькую драму в коммуналке. Она не может наказать своего моряка, но может с наслаждением наблюдать, как рушится жизнь Капитолины. Как исполняет любую ее прихоть Осокин. Как следователь пользуется ее информацией, не замечая того, что тоже становится игрушкой в ее руках.

Так ее унижение превратилось в орудие. Ее слезы стали ядом. Она не просто жертва любви. Она хищница, которая решила, что ее собственная боль дает ей полное право играть чужими судьбами.

Он открыл глаза. Для него как для следователя это не было смягчающим обстоятельством. Наоборот. Женщина, доведенная до такой степени отчаяния, была способна на все. На любую ложь, на любую подлость. Ее боль не вызывала сочувствия. Ее боль делала ее опасной.

Никитин дождался, пока стихнут звуки посуды в кухне и постучал в дверь Капитолины. Она открыла не сразу. В глазах женщины, когда она увидела его на пороге, отразилась привычная смесь гордости и ожидания беды. Она молча посторонилась, пропуская его в свою комнату, в свое прошлое, пахнущее гуталином сапог генерала Корнилова.

Никитин не стал садиться. Он остался стоять посреди комнаты, давая понять, что это не допрос, а нечто иное.

— Капитолина Эдуардовна, — произнес он устало и даже равнодушно. — Я думаю, вас подставили.

И без того прямая спина пожилой женщины напряглась еще сильнее и, казалось, зазвенела, как струна. Адашевская с недоверием заглянула в глаза Никитина.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что письмо о реабилитации, которое вам подкинули, должно было стать главной уликой против вас, когда… когда стало бы ясно, что Зубкова убили. Вас заранее назначили виновной.

Она медленно положила свой неизменный мундштук в пепельницу. Ее взгляд стал сфокусированным, оценивающим. Она молча ждала, что следователь скажет дальше.