Книга Тебе никто не поверит, страница 70 – Майарана Мистеру

А потом мэтр Ольмер деликатно отозвал отца к конторе, к каким-то ведомостям, и мы с Гартом остались на верхней площадке вдвоём.

Внизу, в серой чаше, стучали кайла. Ветер гнал по уступам белую пыль.

— А дальше? — спросила я, кивая на дальнюю стену, где работы, судя по свежим лесам, только разворачивались. — Куда пойдёте дальше, когда выберете этот уступ?

— Туда и пойдём. — Гарт кивнул на дальнюю стену. — На юго-запад, по жиле серого. Распоряжение такое.

Он сказал это ровно. Слишком ровно. Так мой отец говорил «прекрасное вино», когда вино было дрянным, а хозяев обижать не хотелось. Я повернулась и посмотрела на него в упор.

— Вам не нравится это распоряжение.

Гарт помолчал. Пожевал губами, глядя вниз, на свои бригады.

— Не моего ума дело, госпожа. Есть хозяева, есть распоряжения. Наше дело камень.

— Гарт. — Я не отвела взгляда. — Через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, и эта каменоломня по завещанию перейдёт ко мне. Не к отцу и не к матушке. Ко мне. Я приехала не платочком с площадки помахать. Я хочу понять, как здесь всё устроено и что можно изменить. Но для этого мне нужно знать, что здесь не так.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Тяжёлым, взвешивающим, каким, наверное, смотрел на камень, решая, где тот даст трещину. Потом медленно стянул рукавицу и почесал седой затылок.

— На той неделе, — начал он неохотно, — бригада Косого била разведочный шурф под новые леса. На северном уступе, где по бумагам пустая порода. И наткнулись на жилу. Незнакомую. Тёмный камень, тяжёлый, с прожилками, будто искры в нём заморожены. Я тут тридцать лет, госпожа, я такого не видел. И старики не видели. По уму, надо было звать рудознатца, бить пробы, смотреть, куда жила идёт.

— И?

— И я доложил, как положено. Мэтр Ольмер отписал в город, госпоже. — Гарт аккуратно, старательно подбирал слова. — Госпожа Кардина ответила любезнейшим письмом. Что ценит наше усердие. Что средства на изыскания в смете не заложены. И что мы движемся в верном направлении, а посему шурф надлежит забутить и вернуться на юго-западную жилу. Очень вежливое письмо, госпожа. Мэтр Ольмер его в рамку не повесил только потому, что рамки в смете тоже не заложены.

В последней фразе яда было столько, что я едва не улыбнулась. Но улыбаться было рано.

— А юго-западная жила?

— А юго-западная жила беднеет, госпожа. — Гарт вздохнул и натянул рукавицу обратно. — Третий год беднеет. Камень идёт всё хуже, брака всё больше, бригады это знают, я это знаю, и любой, кто спустится в забой, это узнает за полдня. Мы ей писали. Все сроки, все выкладки, всё честь по чести. Что теряем время. Что через год-два уступ выберем до пустой породы и встанем.

— И она не прислушалась. Почему?

Гарт долго молчал. Внизу стучали кайла, скрипел ворот, кто-то протяжно кричал «вверх». Он смотрел на каменоломню, и на его медном лице ходили желваки.

— Не моего ума дело, госпожа, — повторил он наконец. — Только, воля ваша, со стороны оно выглядит чудно. Будто нарочно всё делается к тому, чтобы показать на бумаге, что каменоломня доходов приносить не может. Год за годом. Расходы растут, выработка падает, новые жилы не ищем. Любой поверенный глянет в наши ведомости и скажет, что дело умирает. А дело не умирает, госпожа. Дело душат.