Книга Тебе никто не поверит, страница 67 – Майарана Мистеру

И только когда стена стала просто стеной, я позволила себе выдохнуть.

Дом спал. За дверью стояла глубокая, ватная тишина, только где-то внизу размеренно тикали напольные часы, отмеряя остаток этой невозможной ночи.

Деб я заметила не сразу. Она спала в моём кресле у окна, свернувшись калачиком, и худая рука её свешивалась с подлокотника. Значит, калитку она заперла, вернулась и караулила меня здесь.

Будить я её не стала. Утром проснётся, увидит меня в постели, целую и невредимую, и успокоится.

Стараясь не шуметь, я стянула с себя платье, скатала его вместе с плащом в тугой ком и затолкала на самое дно гардероба, за зимние меха. Платок Деб положила перед ней на столик.

Колени подогнулись сами. Я легла на кровать, прижала ладони к лицу и лежала так долго-долго, слушая тихое дыхание Деб и то, как глупо колотится сердце.

И колотилось оно совсем не от страха.

Уснуть мне так и не удалось. Стоило закрыть глаза, и темнота под веками услужливо подсовывала то фонари в конце квартала, то два неподвижных силуэта на мёрзлой грязи, то чёрные глаза с двумя крошечными огоньками. Под утро я оставила попытки и просто лежала, слушая, как просыпается дом. Как загремела вёдрами служанка под окнами. Как во дворе охнул и забегал конюх. Как испуганно вскинулась в кресле Деб, увидела меня в постели и со всхлипом выдохнула.

К завтраку я собиралась, как на смотр. Холодная вода, потом ещё холодная вода, потом примочки из отвара, которые Деб таскала мне тайком от кухарки. Помогло слабо. Из зеркала на меня смотрела бледная девица с покрасневшими глазами, и никакая пудра этого до конца не спрятала.

— Может, сказаться больной? — Деб застёгивала на мне утреннее платье и старательно не задавала ни одного из тысячи вопросов, которые жгли ей язык. — Полежите, госпожа. Я скажу, мигрень.

— Нельзя.

Нельзя было именно сегодня. Отсиживаться в спальне, когда над Томом нависает угроза, я бы всё равно не смогла.

В столовой пахло свежей выпечкой, кофе и лавандой, стоявшей в вазах на столе. Отец уже сидел на своём месте, с неизменной газетой, и хмурился на первую полосу. Кардина сидела напротив, прямая, безупречная, в жемчужно-сером утреннем платье, и маленькой ложечкой размешивала мёд в чае. По кругу, по кругу, по кругу. Ложечка ни разу не звякнула о фарфор, но что-то в этом бесконечном движении было неестественно.

Не в настроении. И даже не трудится это скрывать.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, матушка.

Я подошла и поцеловала отца в висок. От него уютно пахло мылом и, совсем чуть-чуть, терпким трубочным табаком, хотя трубку лекарь запретил ему ещё в прошлом году. Некоторые вещи не меняются ни в какой из жизней.

— Лисёнок. — Отец опустил газету и всмотрелся в меня. — Что за вид? Ты нездорова?

— Мигрень, — вздохнула я, усаживаясь. — И дурной сон в придачу. Полночи ворочалась.

— Немудрено. — Он мрачно тряхнул газетой. — Такое творится, что дурные сны теперь будут у всего города. Разлом этот, помилуй Исток. Стража на ушах, у Северина ночью увели двух лошадей прямо со двора, у нас Литару. Конюх с утра в ногах валялся, клялся, что запирал. Конокрадам в такую ночь раздолье, все смотрят на небо, никто под ноги.

Еще двух лошадей? Вот это было действительно странно.

— Литару? — Я подняла на него честные, покрасневшие от бессонницы глаза. — Отец, какой ужас. Ты же так её любишь.