Книга Тебе никто не поверит, страница 123 – Майарана Мистеру

Больно было о другом. О женщине, которая справилась с тяжёлыми родами и лежала счастливая. О трёх днях до свадьбы. Об отце, который восемнадцать лет просыпался рядом с убийцей своей жены и благодарил её за заботу.

— Зачем ты мне это говоришь, — сказала я. Без вопроса.

— Затем, что ты будешь с этим жить, а рассказать не сможешь. — Кардина улыбнулась мне, тепло, глазами, для толпы это была улыбка прощающей матери. — А ещё затем, девочка, что казнь я переживу. Отсрочка уже испрошена, прошение о пересмотре подано. Полгода, год, я умею ждать. Я выйду отсюда жертвой, оклеветанной вдовой при живом муже, и все будут рыдать надо мной, вот как эти, внизу. А потом я приду за всем, что моё. По частям, как я умею. Начну, пожалуй, с твоего отца, он доверчив. Или с девчонки твоей молчаливой с каменоломни. Я ещё не решила.

Она ждала. Я видела, чего она ждала. Что я побелею, отшатнусь, закричу, вцеплюсь в неё на глазах у всей площади, и тысяча свидетелей понесёт по городу, как приговорённую мать растерзала родная дочь.

Я наклонилась к самому её уху. От неё пахло белой лилией с миндалём, в последний раз в моей жизни.

— Тебе всё равно никто не поверит.

Эти слова в прошлой жизни на этом же помосте сказала мне она.

Я отступила на шаг и увидела, как впервые за восемнадцать лет у неё дёргается уголок безупречного рта.

Прошение, отсрочка, жалость толпы. Всё это существовало, пока её словам верили. А верить им было больше некому. Судьи держали в руках выписки Сайса и мужнины склянки с отваром, император своими глазами видел отравленные клинки. Даже толпа рыдала над ней последний час её жизни, и изменить это не могло уже ничто.

— Тварь! — Она сорвалась в голос мгновенно, без перехода, и голос был страшный, в нём наконец не было ничего поддельного. — Предательница! Я растила тебя, я жизнь на тебя положила! Люди, смотрите, вот она, ведьмина кровь, смотрите все!..

Я спускалась по ступеням и её крик бился мне в спину, а толпа внизу молчала. Скорбная вдова кончилась на их глазах. На помосте кричала, гремя цепью, простоволосая чужая женщина, и бабы у помоста прятали платки, пряча заодно и глаза.

Приговор читали, когда я уже шла через галерею. Обоим. Дожидаться исполнения я не стала. Я знала, чем это кончается, лучше всех на этой площади. Отец остался, ему было нужно, это было его право и его счёт. А я вышла с галереи на тихую заднюю улицу, и Рэйнд вышел за мной, молча, и молча подал мне руку, и я держалась за неё, пока меня не перестало трясти.

Он не спросил, что она мне шептала. Ни тогда, ни после.

Отцу я рассказала через неделю, в кабинете, у окна. Всё, слово в слово. Он выслушал стоя, глядя во двор, и молчал так долго, что я испугалась. Потом сказал, тихо и внятно, что благодарит меня за правду. И попросил оставить его одного. Вечером он впервые за восемнадцать лет велел отпереть спальню, где я родилась и где умерла мама. Там висел ее портрет в полный рост. Там он, наверное, просил у нее прощение.

* * *

Император принял нас через месяц, в малом кабинете, без свиты.

В кабинете пахло сургучом, свечным воском и остывшим крепким чаем, и я подумала, что империей, похоже, правят не из тронного зала, а отсюда.

Вблизи он оказался ниже, чем на галерее, и старше, чем на монетах. Усталый человек за заваленным бумагами столом, с покрасневшими глазами и без короны. При нашем появлении он встал. Император. Встал. Навстречу повелителю Бездны и дочери графа, и я оценила, чего ему это стоило, по тому, как побелели костяшки на спинке кресла.