Книга Тебе никто не поверит, страница 120 – Майарана Мистеру

Она спускалась по ступеням собственного дома так, словно ей подали карету для визитов, и дознаватели по бокам смотрелись при ней выездными лакеями.

Граф стоял неподвижно и смотрел на жену снизу, из холла. За эти дни он постарел на десять лет и на столько же выпрямился, если такое возможно. Моя злодейка стояла рядом с отцом, очень бледная, и не отводила глаз. Я посмотрел на всё это внимательно, всеми своими четырьмя веками, и отметил про себя, что из всей этой семейки по-настоящему опасна была только женщина на лестнице. Герцог кричал. Племянник торговался. Эта молчала и спускалась красиво.

В утро моего восемнадцатилетия пахло корицей.

Кухарка пекла праздничные булочки с рассвета, и запах стоял по всему дому. Я лежала в кровати, смотрела, как по потолку ползёт зимнее солнце, и прислушивалась к себе.

Восемнадцать.

В прошлой жизни в этот день меня везли в закрытой повозке на площадь, и пахло тогда сырой соломой и свежеструганым деревом. Я запретила себе думать о той версии своего дня рождения. Сегодня оно не имело надо мной власти. Сегодня внизу пекли булочки, Деб гремела кувшином за дверью, отчаянно делая вид, что не подслушивает, проснулась ли я, а на стуле у кровати висело новое платье, тёмно-синее, с серебряной нитью.

Деб поймала меня ещё на лестнице. Сунула в руки свёрток, перевязанный праздничной лентой, буркнула «с днём рождения, госпожа» и покраснела раньше, чем я успела развернуть. В свёртке лежал платок. Тонкий, выбеленный, с вышивкой по кайме, и по стежкам я видела, что вышивался он долгими вечерами, при свече, после всей дневной работы. В углу, мелко и старательно, была вышита лиса.

— Деб.

— Ну а чего, — сказала Деб в сторону. — Лисёнок и есть.

Обнялись мы крепко и немного дольше, чем полагается госпоже и служанке.

Еще Деб сообщала, что Агна уволилась. Ей, как личной служанке Кардины, слуги в доме были не рады и она решила уйти.

Отец ждал меня в кабинете.

Он стоял у окна, уже одетый к выезду, строгий и прямой, и на столе перед ним лежала маленькая шкатулка тёмного дерева. За эти месяцы он поседел почти целиком, зато из его движений ушла и настоящая немощь, и притворная. Он повернулся на мои шаги, и морщины у глаз сложились в улыбку.

— Восемнадцать, — сказал он. — Лисёнок. Иди сюда.

В шкатулке, на выцветшем бархате, лежал мамин медальон. Тёмный лунный камень, простая оправа, цепочка со следами чужой описи на замочке. Инквизиция держала его у себя, и отец, как я поняла, вёл за него тихую упорную войну по всем правилам канцелярий.

— Его вернули с извинениями, — сказал отец. — Письменными. Я велел подшить их к семейному архиву. Пусть лежат.

Я взяла медальон в ладонь. Камень был прохладный и сразу начал теплеть, словно узнал руку.

— Он больше не нужен мне, папа. Прятать больше нечего.

— Он и не для этого. — Отец осторожно забрал у меня цепочку, и я послушно повернулась и подняла волосы. Застёжка щёлкнула у меня на затылке. — Просто он был её. А теперь твой. Всё остальное пусть остаётся как есть.

Мы помолчали. Часы на камине отстучали четверть.

— Расскажи мне про неё, — попросила я. — Ты никогда не рассказывал. Про дар.

Я думала, он потемнеет. Все эти годы разговоры о даре или смерти мамы кончались одинаково, он менял тему, и я выучилась не спрашивать. Но отец вдруг усмехнулся одними глазами и сел на край стола, чего не позволял себе при мне никогда.