Книга Тебе никто не поверит, страница 122 – Майарана Мистеру

А потом вывели Кардину.

В простом тёмном платье, с гладко убранными волосами, без единого украшения, и несла своё горе, словно корону. Скорбная, прямая, прекрасная. По толпе прокатился ропот, и я услышала в нём то, на что она рассчитывала. Жалость. Бабы у помоста уже сморкались в платки. Оболгали. Извели красавицу. Довели злодеи.

Она отыскала глазами нашу галерею и протянула в мою сторону руки. Цепь на запястьях жалобно звякнула.

— Дочка! — Голос у неё сорвался в точности там, где нужно. — Девочка моя. Дайте мне проститься с дочерью. Перед смертью. Люди, дайте матери проститься!

Толпа загудела. Люди, все до одного, повернулись к галерее, и распорядитель казни растерянно оглянулся на судей. Отец окаменел рядом со мной. Рэйнд не шевельнулся, только воздух около него стал ощутимо холоднее.

— Не ходи, — тихо сказал отец.

— Она рассчитывает, что я не пойду, — так же тихо ответила я.

И пошла.

Толпа расступалась передо мной в полной тишине. Я поднялась по свежим ступеням и дерево пахло так же знакомо. Кардина ждала меня, протянув скованные руки, лицо её было мокро от слёз, безупречных, крупных.

Она обняла меня. Толпа внизу ахнула и растроганно загудела.

А у моего уха оказались её губы.

— Умница, что пришла, — шепнула Кардина. Голос был сухой, лёгкий, без единой слезы. — Стой смирно и слушай, девочка. Считай это моим подарком к твоему рождению.

Я стояла смирно. Внизу тысяча человек смотрела, как приговорённая мать прощается с дочерью.

— Восемнадцать лет назад, вот в такой же день, я сидела у постели твоей матери. Роды были тяжёлые, но она справилась, она ведь у нас всегда со всем справлялась. Лежала счастливая. Просила поднести ей тебя поближе. — Шёпот был тёплый, почти ласковый, и от этого тепла у меня леденела спина. — Отвар ей готовила я. Мы же были подруги, кто ещё поднесёт. Лекарь потом написал, что сердце не выдержало родов. Бывает.

Помост качнулся у меня под ногами. Я стояла.

— Мы никогда не были подругами, к слову. Я её терпеть не могла. Всё ей давалось, всё у неё складывалось ладно. Литар, дом, ты. Даже дар свой поганый она носила так, словно это милая тайна, а не смертный приговор. Я могла шепнуть одно слово инквизиции, знаешь. Ещё до свадьбы могла. А потом поняла, что это слишком просто. Сгорит за неделю, и что мне с того. — Кардина чуть отстранилась, поправила мне локон у виска, материнским, отработанным движением, и толпа внизу умилённо вздохнула. — И я забрала у неё всё, по частям. Утешал её мужа кто? Я. И тебя растила я. Восемнадцать лет её жизни я прожила за неё, и прожила лучше, чем сумела бы она.

Я смотрела в её глаза. Близко, как никогда в жизни. Я искала в них хоть что-нибудь, безумие, ненависть, торжество, хоть какое-то дно.

Дна не было. Было спокойное, ясное, будничное. Как над чаем с бисквитами.

Всю жизнь, обе моих жизни, я звала эту женщину матушкой. Училась у неё держать спину. Ждала её похвалы. Ревела в подушку, когда она бывала мною недовольна, и цвела, когда она называла меня умницей. У меня могла быть мама, которая слушала камни и говорила, что северная стена скучает. А досталось мне вот это.

И сейчас, глядя в эти ясные глаза, я не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни боли. Пусто. Она сама выжгла в моей жизни это место, ещё восемнадцать лет назад, и на выжженном поле не выросло ничего.