Книга Обрученные судьбой, страница 93 – Марина Струк

— Ты — вина этих слез, лях, и ныне, и в будущем. Обманул ее, оставил. Так и она тебя обманет вскорости, много боли сердечной принесет тебе ее ложь, — сурово проговорил старец, глядя своими невидящими глазами в лицо Владиславу. Ксения тоже взглянула на шляхтича, качая головой. Нет, не верь старцу, Владек, нет в моей душе намерения обмануть тебя, нет вины перед тобой, не от умысла к тебе тянусь, от сердца, хотелось сказать ей, видя, каким опасным огнем зажглись его глаза. Но она будто онемела в этот миг, и даже губ не смогла разлепить, чтобы хотя бы слово проговорить.

— Ты посеял горе, горе и пожнешь, лях. Душа твоя будет стонать от боли и мук, и нескоро придет радость, — продолжал старец, удерживая подле себя Ксению и по-прежнему отталкивая от себя шляхтича посохом. Владислав даже зарычал от ярости, что загорелась в нем, от подобной наглости.

— Ты ополоумел, старик?! Ты ведаешь, что я могу с тобой сотворить?!

— Врешь ты все, лях. Не сможешь ты старика немощного ударить, не позволяет голова и сердце. Много крови ты пролил, и немало еще прольешь на своем веку. Но льешь ее по правде своей, не от жажды наживы или от морока битвы. Не веришь мне, что я вижу тебя, душу твою вижу? Чую, что не велит тебе голова твоя словам моим поверить. Тогда вот тебе еще один мой сказ. Мученица покой нашла, не тревожь понапрасну душу ее. А вторая не сама ушла, Господь ее призвал. Нет греха в ее смерти, так и ты перестань мучить себя, — проговорил путник ошеломленному Владиславу, а после пустил вниз посох, устраняя преграду, позволяя ему забрать Ксению, прижать ее, дрожащую от страха, к себе. — Твоя она, пан ляшский. Радость твоя и горе твое. Твоей рождена была и твоей в могилу сойдет. Судьба решила так, а супротив нее не пойти.

Ксения уткнулась лицом в грудь Владислава, вцепившись пальцами в ткань его жупана. Она не видела, как подошел еще ближе старец, как занес ладонь над ней, качнув головой отрицательно на предупреждающий жест Владислава. И тот подчинился ему, не отрывая взгляда от его невидящих глаз, устремленных куда-то поверх головы шляхтича.

— Через муки пройдет, горемычная, недоля не оставит так легко веретена ее, — прошептал старик. — И твое веретено уже наготове у нее, лях. Скоро и за него примется! Но после радость будет. Много лада и радости, — он вдруг замолчал, а потом нахмурил седые брови, не отводя своего взгляда от нечто за спиной Владислава. — Гроза идет. Темная страшная гроза… Всех заденет… всех…

Владислав не смог удержаться и обернулся, чтобы взглянуть, где старик увидел темные грозовые тучи, когда небо над ними было ясное, а солнце так и пригревало. И верно, на краю земли по-прежнему было пусто, даже ни единого облака. Только потом в голову пришла мысль, что старик слеп и не может видеть ничего — ни на небе, ни на земле, и быстро повернул голову обратно.

Старика уже перед ним не было, и Владислав едва сдержал крик, что так и норовил сорваться с губ, понимая, что этим только еще пуще перепугает Ксению у него в руках.

— Прощай, старик. Доброго тебе пути, — громко проговорил он и не дал Ксении повернуть головы, чтобы взглянуть, как тот будто бы уходит. Он не был суеверным, не верил во всякую нечисть, о которой в детстве любил выпрашивать разные истории у своей няньки и которыми так любил пугать Анусю, предпочитая верить только в то, чего мог коснуться руками. Но то, что ныне произошло, несколько поколебало его стойкую уверенность и неприятие невидимого глазу человеческому.