Книга Обрученные судьбой, страница 482 – Марина Струк

Ежи вернулся только, когда заалело на краю земли, Ксения не спала и слышала, как стучат копытами по деревянному настилу перед крыльцом копыта лошади. Все верно, подумалось с какой-то грустью ей, в соседней вотчине был, навещал пани Эльжбету. Недаром ей привиделась некая связь между ними, когда она наблюдала за ними через слюду окна.

Но Ксения, как и Лешко Роговский, и хлопы, что, судя по всему, были прекрасно осведомлены о том, что происходит между паном и пани вдовой, никогда даже взглядом не показала, что знает об их отношениях. Она по праву считала, что не ее это дело размышлять о чужих грехах или осуждать их, коли сама жила с Владиславом столько времени только по языческому обряду.

А сами Ежи и пани Эльжбета, казалось, даже не думали скрывать, по крайней мере на собственных дворах, что между ними есть связь. Они часто выезжали вместе, особенно в пору скорого наступления для святого Егория, проверяли распаханные поля или вместе ездили к лесничему, что смотрел за небольшим леском, который был у них в собственности. Эльжбета часто оставалась в каменице, ожидая, когда Ежи закончит дела на дворе, разберется с холопами, суд над которыми ныне перешел к нему, как хозяину земли. И довольно скоро Ксения почувствовала, как незаметно вдова Лолькевич стала близка к ней, как когда-то была Мария, что осталась в той, другой жизни.

Все началось с коротких вежливых разговоров о здравии, о погоде и о севе, что вскоре предстоял. Потом пани Эльжбета стала аккуратно заводить разговоры на другие темы, выполняя обещание, данное своему возлюбленному.

— Надеюсь, пани Кася не держит на меня зла за то, что лишила ее радости прогулок верхом, — говорила пани Эльжбета, уже без особого труда называя Ксению тем именем, которым нарек ее Ежи. — Тяжелым не стоит в седле ездить. Можно и дитя скинуть…

Нет, разумеется, Ксения не знала о том. Она ведь того и на лошади-то не ездила, только тут решилась в землях «отца». А когда пани Эльжбета, видно, разузнав у болтливой Збыни о частых недомоганиях Ксении, привезла ей травы, отвары которых сама пила от дурноты и слабости, когда носила последнего и единственного, кто выжил за эти годы, сына, между ними и вовсе растаял лед. И, несмотря на то, что Ксения подозревала, что это дружеское расположение было вызвано просьбой Ежи, она была рада, что ее одиночество, наконец-то нарушено, а голод по общению, к которому она так привыкла за время, прожитое в Замке, будет удовлетворен.

А потом и сама пани Эльжбета прониклась к Ксении, стала чаще бывать на дворе пана Смирца, и именно она привезла Ксении из ближайшего града, куда ездила за покупками, клубки нитей для вышивки, моток кружев и тонкое, почти прозрачное полотно.

— Для крестильной рубахи младенчика, — улыбаясь, передала она свои дары растерянной Ксении. — Егусь об этом точно не подумает, вот увидишь. А позаботиться о том совсем не мешало бы. Как и об одежке для маленького. А колыбель я сама привезу. У меня после Радека осталась. И одеяльце привезу, и другого много. Эх, как это добже младенчика-то в доме иметь! — а потом осеклась, заметив, как набежала тень на лицо Ксении. — Прости меня. Не подумала совсем о горе твоем.

Ксения решила, что Эльжбета говорит о ее мнимой потере мужа, но вскоре поняла, как ошиблась, когда та поджала губы недовольно, снова напоминая ту пани, что приехала в гневе на двор Ежи узнать, что за девицу тот поселил у себя в каменице да за дочь выдает.