Книга Обрученные судьбой, страница 465 – Марина Струк

— Здрава, пан, здрава. Уже совсем девица стала моя Марыся, зарумянилась краса, — затараторила женщина, но примолкла тут же, как Ежи поднял руку.

— Где пани Катаржина? Что не вышла встречать отца? — Збыня поежилась при виде того, как грозно сдвинул пан Ежи брови, как положил ладонь на рукоять плети, что виднелась из-за широкого пояса. Она оглянулась сначала в сени, потом взглянула куда-то назад, за пана, в распахнутые ворота, через которые тот въехал во двор.

— Пани Кася с паном Лешко уехала, — тихо проговорила она. — Думала, как обычно, поедут на луг за двором, да нет их там ныне. Видать, проехаться снова до полей решили. А может, и до Браславского леса надумали. Прошлого дня туда ездили, как пани Кася после сказала. Скоро, говорит, Збыня, буду сама в церкву ездить. Вот ведь что удумала-то, пан! Хоть и вдовая, но все же баба же! Разве ж добро то? Разве ж добро?

Збыня все говорила и говорила, а Ежи уже не слышал ее. Прислонился спиной к балясине крыльца, оглядел двор, отметив, что колымага лежит без колес. Неужто презрела всякий стыд и выехала со двора в седле Лешко? Он заложил большие пальцы за пояс, ощущая, как стало покалывать в груди, как всякий раз от волнения или злости. В этот миг он испытывал оба эти чувства, и как ни пытался погасить в себе ярость, та все больше пожирала его изнутри.

Спустя некоторое время у ворот послышался стук копыт по настилу из бревен, и во двор въехали два всадника, при виде которых Ежи едва сумел удержать вскрик удивления. На гнедом валахе ехал широкоплечий шляхтич в темном жупане. Мохнатая шкура волка была накинута на его плечи, глубоко посаженные темно-карие глаза сверкали из-под околыша шапки. Будь Ежи проклят, но эти очи под густыми темными бровями действительно были иными ныне, не такими колючими и холодными, как обычно.

И как он подозревал, виной тому была она, всадница на низкой мохноногой лошадке. Она тоже была в темных одеждах, из-под лисьего околыша шапки на тонкие плечи спускалась черная ткань рантуха. В глазах даже ни тени испуга или смущения, что Ежи застал ее за неподобающим для вдовы поведением. Они смело смотрели на шляхтича из-под тканой золотой нитью и расшитой маленькими бусинами полоски чепца, закрывающей лоб до тонких изогнутых луком бровей.

Пани приняла помощь холопа и спешилась, не оборачиваясь на своего спутника, пошла, постукивая легко по юбке свернутой плетью, к Ежи, по-прежнему стоявшему у крыльца и взирающего на прибывших в полном молчании. Она остановилась прямо напротив него, сурово глядящего в ее лицо, но взгляда не потупила, как сделала бы это еще год назад, встретив такой прямой мужской взор.

— Рад видеть тебя во здравии, дочь моя, — медленно произнес Ежи и протянул в сторону дочери руку ладонью вниз. — Во здравии и тела, и души, Катаржина.

Из-под чепца яростно сверкнули глаза пани, едва та различила скрытый намек в его словах, но она промолчала, только руку отца поднесла к губам, приветствуя его, а потом также молча получила от него поцелуй в лоб, прямо между бровей, под расшитое очелье чепца.

— Пан Юрась, — называя того на манер восточных земель, обратился к Ежи вдруг шляхтич, что до того только наблюдал за встречей отца и дочери, то сворачивая, то разворачивая плеть, которую держал в руках. — Дозволь мне переговорить с тобой. Хочу оправдать…