Книга Обрученные судьбой, страница 463 – Марина Струк

Ежи, прикусывая ус, окинул взглядом чернеющие до самого края земли поля, испытывая невольный приступ гордости от того, что вся эта земля, куда не кинь взор, принадлежала ему по праву. И пусть он не был так богат, как некоторые шляхтичи-соседи, но все же был свой двор и эти поля, и даже часть леса, из которого он только недавно выехал на эти просторы. Так дал Господь и пан Александр Заславский, да упокоится с миром его душа в небесных чертогах. А потом снова вспомнился внук старого Заславского, тут же погасла горделивая улыбка под густыми усами.

Только раз спросил Ежи Владислав о том злополучном дне. Спустя пару тыдзеней после погребения тела панны, когда Ежи уже постепенно стал расслабляться, едва ли не пустив непозволительную беспечность в душу. Ежи ясно помнил, как сверлил его темным взглядом Владислав, и от этого взор душа уходила в пятки, замирало в тревоге сердце.

— Расскажи мне, — глухо произнес Владислав. Он не брился эти несколько дней, и от этой черноты щетины на его скулах и подбородке казалось, что на его лице поселилась тень, затаилась в каждой черте его лица. А быть может, это действительно была тень. Тень того горя, память о котором еще до конца тогда не сумел подавить в своей душе Владислав. — Расскажи мне, как могло…

Он не смог закончить фразу, голос изменил ему, но Ежи понял, о чем тот желает спросить. И он рассказал ему все, что видел своими глазами, свидетелем чего ему суждено было стать.

На вторые сутки пути панна стала жаловаться на зубную боль, что со временем становилась все острее. Берця, служанка панны, предложила той маковый раствор, который прекрасно справлялся с этой напастью. Со временем панна стала все чаще и чаще пить снадобье, ведь его действие было временным, а боль стала к тому моменту, как они въехали на двор корчмы старого жида Адама, совсем невыносимой. Оттого панна приняла двойную порцию настоя, желая уснуть крепким сном и проспать до самого утра, позабыв о недуге, терзающем ее. Ежи предлагал ей принять помощь от кузнеца {2}, да только панна забоялась зуб рвать, отвергла его предложение.

Панна была одна в своей комнате под самым чердаком, когда вспыхнул пожар. Ее служанка, Берця, миловалась с одним из гайдуков на конюшне, остальные ратники сидели в гриднице перед тем, как удалиться спать, пили отменное пиво, что подал радушный хозяин. Часть из них уже прикорнула тут же на лавках, убаюканная теплом от очага да хмелем, поддалась усталости, что навалилась после долгого дня пути. Они были единственными гостями жида, потому вольготно устроились в большой зале на нижнем этаже.

Заснул и Ежи, за что клял себя впоследствии последними словами, а пробудился от криков и жара, что уже становился невыносим. Весь нижний этаж был затянут дымом, и видимость была почти низкой оттого — не далее чем на вытянутую руку можно было разглядеть в этом аду, в который тогда превратилась корчма. Лестница, ведущая на второй этаж, уже горела, и по тем истошным крикам, что издавала в нерешительности замершая у ее подножия служанка, Ежи сразу же понял, что панна осталась там, наверху, где уже вовсю полыхал огонь.

— Испугались люди, есть такой грех, — глухо произнес он, стараясь не отвести глаз от этого тяжелого взгляда, которым буквально буравил его Владислав. — Все метались по гриднице, как полоумные, кричали, искали выход из этого ада. Я же рванул к комнате панны, пробираясь через огонь, что был на пути. Но было слишком поздно, Владусь. Слишком поздно! Когда я поднимал ее с кровати, перина полыхала, а панна будто в огненном кольце лежала. Я даже подумать не мог, что она… что она… думал, просто дымом надышала. Только во дворе увидел… Прости меня, Владусь! Не уберег я твою панну! Не дозволил бы ей мака пить, не дозволил бы свечу оставить подле постели. Прогони я тогда Берцю с конюшни…! Прости меня, Владусь!