Книга Обрученные судьбой, страница 221 – Марина Струк

Грешница она, раз до сих пор принять не может доли своей. Разве не знает Ольга, что такова судьба вдовиц? Ежели семья мужа не желает держать ее в доме, а свои родичи тоже не берут на житие, то прямая дорога таким несчастным в обитель, постриг принимать. Но только как принять то, что нет более одежд красивых да лакомств сладких, что отныне ее жизнь будет так однообразна.

Только молитвы и труд — вот основа ее бытия отныне. Некогда нежные мягкие руки загрубели от огородничества, белая кожа покрылась загаром за это лето. Ольга помнит отчетливо, как ломило все тело в непривычки в первые седмицы от тяжелого труда. Монастырь был невелик — иеромонах отец Сергий, матушка Палактия, выполняющая функции не только игуменьи, но и казначея, и эконома монастырского, десяток монахинь и не более пяти белиц, не считая Ольги. Вот и приходилось работать с утра до вечера, подменяя друг друга.

Грешница Ольга, раз так интересует ее краса собственная. Долго плакала она по отрезанным косам своим, долго жалела об огрубевшей и потемневшей коже своей. Да что там говорить — до сих пор примириться не могла со своим новым видом. Вон давеча поймала ее матушка Полактия у ручья, куда Ольгу отправили воды набрать для огорода, с которого питался монастырь. Задержалась Ольга у воды холодной и прозрачной, засмотрелась на свое отражение, пытаясь воскресить в памяти хотя бы одно полное воспоминание, кроме отрочества своего и первых лет супружества. Отчего она так плохо помнит жизнь свою? Урывками приходят воспоминания, какими-то картинками.

Помнит гроб в церкви, закрытый крышкой, с соболиной шубой, наброшенной поверх. Она знает, что там внутри человек, которого она любит, которого ждала с битвы с ляхами проклятыми, но тот так и не вернулся с нее живым. Помнит плач и вой бабский, когда выносили его из терема.

И поле с полевыми цветами помнит. Как лежала на груди мужской, слушала стук сердца через ткань рубахи. Как замирала от счастья, вдыхая запах кожи, виднеющейся в распахнутом вороте и как до дрожи в пальцах хотелось коснуться этой кожи.

Но отчего-то имя мужа она вспомнить не может. Да и лица с другими именами постирались из памяти, и та стала, словно поле в начале весны — то белое, то без снега, с проталиной. Отчего так?

Ольга вспомнила, как нечаянно заговорила об этом с Катериной, молоденькой белицей, что была отдана в монастырь своей семьей еще год назад, едва ей минуло пятнадцать. У нее долго болел единственный брат, и тогда отец дал зарок, что ежели сын встанет на ноги, отдаст Катерину в Христовы невесты. Так и сошлось — привезли ее сюда силой, так и ждала она пострига своего. Она и сестра Илария жили в одной келье с Ольгой. Иногда Катерина по молодости долго не могла заснуть, лежа на грубо склоченной лавке и представляя, как где-то там водят хороводы ее ровесницы, как это бывало обычно в эту летнюю пору.

— Эх, как мы пели с сестрицей Купалу! Как нос водили отрокам, обещая позволить ланит губами коснуться! Разве ж думала я, что эту Купалу в плате белицы встречать буду? А ты, Ольга? Водила ли ты хоровод на Купалу, когда еще в девках ходила? Може, там и мужа своего встретила, а? Расскажи, — просила шепотом Катерина, не обращая внимания на Иларию, что стояла на коленях и молилась, кладя поклоны.