Книга Обрученные судьбой, страница 209 – Марина Струк

— Знать, не отстоим Царево-Займище? — спросил Василий, задумчиво гладя бороду.

— Русь бы отстоять, — процедил недовольно Михаил, а потом поморщился, почувствовав, как вдруг кольнуло в ране на голове.

— Что с главой твоей? Разбили? Показывал лекарю? — обеспокоился Василий. Михаил отмахнулся от него и протянул руки к чаше с холодным квасом, что протягивал расторопный слуга, отхлебнул изрядно, пролив немного напитка на бороду и тягиляй.

— Жить буду. Еще успеет затянуться до свадьбы-то.

Но шутка не понравилась Василию. Он присел на лавку подле брата, аккуратно расправив полы опашеня, чтоб не измялась дорогая ткань, тронул брата за плечо, призывая взглянуть на него, обратить внимание на его речи.

— Свадьбу-то твою поскорее бы справить, а, Михась? Ляхи в силу войдут, с ними бояре на сговор пойдут. Тогда и сгодится нам твой тесть будущий да родство с Мстиславскими. Довольно бегать тебе от венца, словно девице красной. Уж поболе двадцати годков-то! — Василий помолчал, а после продолжил. — Не удержать венец царский Шуйскому, чую. К концу годины этой войдет в Кремль другой царь. Тогда-то и полетят головы… Ох, нелегкая снова нам предстоит! Я своего Алексия просватал в род Романовых. Ты же с Мстиславскими породнишься, что сношения с ляшскими людьми знатными имеют. А через Наталку мою с Голицыными связаны. Глядишь, выдюжим при любом раскладе-то.

— Ну, ты и лис, Василь, — проговорил Михаил. Он не мог понять то ли его восхищает хватка брата, то ли наоборот — злит, ведь самому Михаилу искусство льстить и юлить, искать выигрыш в любой ситуации было недоступно. Для него существовало только белое и черное, правда и ложь. Другого он не признавал.

— Сильно ляхи-то приложили? — снова спросил Василий. Михаил стиснул зубы от злости, вспоминая, как получил он рану, что до сих пор слегка кровила.

— Паскуда эта ляшская приложила меня! Не поверишь, Василь, жива эта гнида. У Жолкевского в рати был, бился под Царево-Займищем. Не сразу я его признал, а как заприметил, так будто огнем обожгло. Думаю, вот он, голубчик. Ну, думаю, останешься ты нынче тут на поле бранном за Ксеню, красу нашу. Да не сумел я. Только прицелился, как меня кто-то приложил. Слава Господу, что не остался сам на том поле, — Михаил напряг челюсти, заиграл желваками. — Все едино — найду эту гниду, не ходить ему по земле, коли Ксеня недужит так по его вине!

И только, когда заметил, как помрачнел лицом Василий, как быстро перекрестился тот на образа в углу горницы, смолк. Обернулся к ликам святым да оторопел, заметив, что горит только одна лампада, тускло, еле освещая иконы на образнике.

— Ох, ты Господи! Неужто батюшка?! — воскликнул Михаил за своими заботами да думами о будущности, что ждет род Калитиных ныне, когда царь русский проиграл свою последнюю битву ляхам, не заметив знака этого, что смерть в семью вошла. Но Василий покачал головой, и Михаил выдохнул облегченно.

— Нет, брате, отец хоть и мучается камчугой {1}, но жив и ясен разумом. Лекари вещают, что еще пяток годков батюшка наш поживет на этом свете, — а потом добавил еле слышно, заставляя Михаила вцепиться в лавку до боли в пальцах. — Скорбь у нас с другой стороны пришла. Не хотели тебе грамоту писать, брате, ты уж прости за сокрытие. Ксеня то, Михась. Померла она на Акулину.