Книга Обрученные судьбой, страница 207 – Марина Струк

— Я убью его, этого ляха проклятого! — прошипел он в темноту двора, этим звездам, что мигали ему с высоты, будто дразня.

— Он уже мертв, — проговорил незаметно подошедший к нему Северский. — И прежде он испытал многое, уж поверь мне, Михаил Никитич.

Михаил прогостил в усадьбе Северского лишь несколько дней вместо запланированных нескольких седмиц. Да и то предпочитал бывать где угодно, даже на службах церковных только не в доме, где изредка из женского терема доносились крики и плач, рвущий ему душу. Матвей не осуждал его за скорый отъезд — он и сам с трудом выносил то, что творилось с Ксенией.

— Все, с завтрева Калитин уезжает со двора, — сказал он Евдоксии, что лежала с ним рядом в постели, потягиваясь, как кошка. — Не надо более добавлять в печь Ксениной светлицы травы твоей. Довольно ей дурманить, довольно игры этой.

— Кое-что ночью ей сварить? — игриво кусая его за ушко, спросила ключница, намекая на зелье, что заставит Ксению скинуть дитя. А потом вдруг пришло в голову, что можно добавить и других трав. Ведь так часто мрут роженицы, не доносившие дитя до срока… Опять руны говорили ей этой ночью, что сгинет Северский скоро, и смерть его будет связана с женой его окаянной.

Только к вечеру следующего дня после отъезда брата проснулась Ксения. Голова ее была тяжела, шла кругом, что даже подняться с постели было тяжело. В горле пересохло. Ксения огляделась и заметила на столике маленьком подле кровати кувшин серебряный. Дрожащими руками налила себе в чашу ставленого меда ягодного, отпила уже более половины, когда нос распознал неприятный запах трав, что были добавлены настоем или варевом каким в напиток сладкий. Ксения тут же отбросила от себя чашу, разливая мед на пол, на постель, себе на грудь, но не обратила на то внимание, озабоченная ныне мыслями, что носились в ее голове. Страшное осознание ударило в грудь острой болью, а потом отдалось спазмом внизу живота, как бывало иногда в первый день ее «поганости».

— Нет! — вскрикнула Ксения, прижимая ладони к животу, что ныне ходил ходуном под ее руками. Словно так она могла остановить то, что уже началось, словно так она могла удержать дитя, рвущееся на свет намного раньше срока. А потом боль внизу живота все нарастала и нарастала, захлестнув ее с головой. Она закричала в голос, чувствуя, как по ногам течет что-то теплое. Прибежали девки, что были в соседней светлице, заахали, засуетились вокруг нее. Потащили ее на кровать, переменили рубаху. Ксения заметила, насколько та пропитана кровью, у нее вмиг потемнело перед глазами при виде картины этой.

Потом будто обрывки какие-то мелькали перед глазами. Вот над ней склоняется, качая головой, повитуха сельская, хмурясь, что-то приговаривая ей вполголоса. Вот суетятся по спаленке плачущие прислужницы. Вот мелькнула Евдоксия, уносящая с собой серебряный кувшин, аккуратно прижимая его к себе.

А потом появился Матвей, склонившийся над ней, заслоняя ей весь обзор. Где-то приговаривала повитуха, словно муха жужжа. Ксения увидела его, и вмиг полыхнула в ней злость на него, ненависть, разрывающая нутро на части, как рвала его ныне дикая боль.

— Мои родичи приедут и убьют тебя, — прошептала она из последних сил, недоумевая, почему вместо крика с ее губ срывается шепот глухой.