Книга На осколках разбитых надежд, страница 367 – Марина Струк

— Танцуешь? — переспросил гестаповец насмешливо. — Где? Здесь? Калеку развлекаешь, что ли?

— Я — балерина, — резче, чем хотела, произнесла девушка, задетая за живое оскорблением Иоганна. — Вернее, я была балериной, пока немцы не вторглись в СССР, нарушив свои обещания.

Эта резкость могла ей дорого стоить. Лена только потом поняла это. Но он не стал наказывать ее за дерзость.

Мысли Цоллера в тот момент были явно заняты совершенно другим. Он посмотрел на пуанты, затем на Лену — прямо в глаза, а потом достал складной нож из кармана и вынул лезвие. Она даже ахнуть не успела, как гестаповец ловко пропорол «коробочку» сначала на одной туфле, а потом на другой. Распотрошил их с трудом и, убедившись, что внутри нет ничего подозрительного, отрезал ленты и пробил лезвием основу. С явным удовольствием. Глядя Лене прямо в глаза.

Всего лишь пара минут, и все было кончено. То, что когда-то для нее было таким важным и дорогим, лежало бесформенной кучей текстиля перед немцем. Поруганная жестокостью и ненавистью мечта.

— Значит, ты балерина, — произнес Цоллер, чуть нахмурившись, возвращая складной нож обратно в карман и извлекая записную книжку. Он взглянул на документы, лежащие на столе, записал пару строк, а потом махнул рукой солдату у двери, показывая, что Лену можно отпускать. Ей бы почувствовать облегчение, когда тот схватил грубо за локоть, поднял со стула и буквально вышвырнул за дверь в соседнюю комнату. Но Лена видела перед глазами уничтоженные пуанты и не могла не заплакать, выплескивая из себя обиду и страх. Почему-то именно это вдруг снова вскрыло старые затянувшиеся раны, потащив за собой воспоминания о разрушенном городе, о смерти близких и навсегда разбитых иллюзиях о счастливом будущем.

Встревоженный Войтек, на лицо которого было страшно смотреть из-за сломанного носа, ссадин и уже заплывшего глаза, шагнул к Лене, едва солдат втолкнул ее в комнату, и положил руку на плечо, пытаясь успокоить.

— Все хорошо? — прошептал он в ее ухо еле слышно, прежде чем их растащили в разные углы комнаты солдаты. Она кивнула ему со своего места, понимая, как важно ему понимать ситуацию сейчас.

Последней на допросе была Катя. Разговор с ней прошел намного быстрее, как показалось Лене. Может, потому, что Катя, до безумия боявшаяся гестапо, почти сразу же впала в истерику и не могла сказать ни слова даже после пары пощечин от раздраженного Цоллера. Они наоборот вогнали ее в состояние ступора, и гестаповец даже сначала решил забрать ее с собой в город, мол, там она точно заговорит. Но в итоге все же передумал — просто выкинул ее вон из комнаты, обозвав «тупой русской коровой».

Лена боялась, что Цоллер прикажет забрать Войтека. Но и тут обошлось. Гауптштурмфюрер просто задержался возле него, посмотрел внимательно, но ничего не сказал. Просто прошел в сопровождении солдат через анфиладу комнат в холл, откуда вскоре донеслись голоса. Войтек тут же подал знак Лене, чтобы она подслушала, о чем говорит гестаповец и Рихард.

— … ничего нового не узнали. И что хотели бы забрать… они хотели бы забрать… О! Господин барон говорит, что если они не нашли никаких доказательств, то не… Гауптштурмфюрер злится… Кажется… кажется, уступил. Говорит, что это неважно, ведь все равно у них есть шпион томми… что умеют разговаривать людей, и что… рано или поздно откроет имена своих товарищей… О, Войтек, что если это правда? Что, если этот человек заговорит? — с тихим шепотом схватила поляка за руку Лена в испуге, отойдя от дверей.