Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 166 – Эдит Уортон

— Но вот если Индию хотите основательно осмотреть, то меньше чем за три недели это никак не получится, – снисходительно признал ее муж, видимо, желая показать себя серьезным путешественником.

На этом дамы, поднявшись, удалились в гостиную.

В библиотеке, несмотря на присутствие более солидных гостей, царил Лоренс Лефертс.

Разговор, как обычно, обратился к теме Бофортов, сделав круг, и даже мистер Вандерлиден и мистер Селфридж Мерри, усевшись в почетные кресла, как все понимали, поставленные специально для них, примолкнув, слушали филиппику молодого человека.

Никогда еще Лефертс с таким чувством не расписывал истинно христианские принципы добродетельных мужчин и святость домашнего очага. Негодование добавляло язвительности его красноречию, и становилось ясно, что если б все другие последовали его примеру и поступали в соответствии с его принципами, общество никогда не скатилось бы до того, чтоб принимать в свои ряды таких иностранных выскочек, как Бофорт – нет, сэр, ни за что, женись он даже на девушке по фамилии Вандерлиден или же Ланнинг, а не Даллас. Да и разве мог бы он, гневно вопрошал Лефертс, породниться с таким семейством, как Далласы, если б еще раньше не успел втереться в некоторые дома, как втерлись, уже по его следам, люди наподобие миссис Лемюель Стратерс. Если общество решает распахнуть двери вульгарным женщинам – это еще полбеды, чести ему это не прибавляет, а польза сомнительная, но коль скоро оно терпит у себя мужчин сомнительного происхождения, разбогатевших неизвестно каким путем, – это прямой путь к распаду, и он не за горами!

— Если так пойдет, – бушевал Лефертс, подобно молодому пророку в костюме от «Пула», пророку, еще не побитому камнями – и такими семимильными шагами, то мы еще увидим, как наши дети будут добиваться приглашений в дома этих мошенников и оспаривать друг у друга право жениться на бофортовских выродках!

— О, ну зачем так грубо! – запротестовали Реджи Чиверс и молодой Ньюленд, в то время как мистера Селфриджа Мерри охватило явное и искреннее смятение, а чуткие черты мистера Вандерлидена исказились отвращением и болью.

— А что, у него таковые имеются? – тут же навострил уши Силлертон Джексон, и пока Лефертс пытался увильнуть от вопроса, обратив все в шутку, старый джентльмен прочирикал на ухо Арчеру: «Забавные они, эти блюстители нравов… Вроде как у самих в доме повар никуда не годится, а они жалуются, что в гостях их опять какой-то отравой накормили! Однако, если верить слухам, резкие слова нашего друга Лоренса небеспочвенны – новостная лента на этот раз, как я понимаю…»

Беседа текла мимо Арчера бессмысленным потоком, текла и текла лишь потому, что не умела остановиться. На лицах окружающих он замечал выражения интереса, удовольствия, даже веселости. Он слышал смех молодых людей, слышал, как глубокомысленно хвалят арчеровскую мадеру мистер Вандерлиден и мистер Мерри. Сквозь все это в сознание его проскальзывало смутное ощущение дружеской расположенности к нему, как будто охрана пленника, которым он себя чувствовал, пыталась смягчить для него условия содержания, но это лишь усиливало его решимость во что бы то ни стало бежать из плена.

В гостиной, где они потом присоединились к дамам, его встретил победный взгляд Мэй, и он прочел в этом взгляде, что все «прошло самым лучшим образом». Когда, поднявшись, она отошла от мадам Оленска, миссис Вандерлиден немедленно кивком пригласила последнюю занять место рядом с ней на позолоченном диване, где она восседала, из чего Арчер заключил, что заговор относительно реабилитации с последующим отторжением действует и здесь. Маленькое общество этих связанных невидимыми нитями в единое целое людей молча, но твердо решило представить все так, будто никогда, ни на одну секунду не подвергались сомнению ни благопристойность поведения мадам Оленска, ни царящие в доме Арчеров гармония и счастье. Все эти любезные и не знающие жалости люди погрязли в притворстве, упорно делая вид друг перед другом, что никогда не слышали, не подозревали и не считали даже возможным малейший намек на противоположное; и в этой хитро сплетенной сети всеобщего лицемерия Арчер еще раз сумел выделить основную нить – факт того, что Нью-Йорк считал его любовником мадам Оленска. Увидев, как победно сияют глаза жены, он впервые понял, что и она разделяла это мнение. Открытие это отозвалось в душе его каким-то дьявольским хохотом, и все время, пока он обсуждал с миссис Реджи Чиверс и маленькой новоиспеченной миссис Ньюленд предстоявший бал Марты Вашингтон, он внутренне продолжал смеяться, а вечер все шел, и время текло, текло бессмысленным, не умеющим остановиться потоком.