Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 135 – Эдит Уортон

Удар был, видимо, не сильный, ибо она могла артикулировать слова и как-то выражать желания, а вскоре после первого визита доктора возвратилась и подвижность ее лицевых мышц. Но тревога родни была велика, как велико было их негодование тем, что им удалось понять из обрывочных фраз миссис Мингот: оказывается, Регина Бофорт приходила к ней просить – невероятная наглость! – поддержать ее мужа, помочь им, «не покидать» их, как она выразилась, иными словами, побудить все семейство каким-то образом оправдать и простить им этот их чудовищный позор.

«Я сказала ей: в доме Мэнсон Мингот честь всегда оставалась честью, а честность – честностью, и так будет и впредь, пока меня еще не вынесли из него ногами вперед, – через силу и с трудом говорила старуха в ухо дочери; голос ее звучал хрипло, как это бывает у частично парализованных, – а когда она воскликнула: «Но я же Даллас, тетя, мое имя Регина Даллас!», я ей ответила: «Но бриллиантами покрывал твое тело Бофорт, вот теперь и оставайся Бофорт, когда он покрыл тебя стыдом и позором!»

Всем этим, сопровождая слова слезами и придыханиями от сдерживаемого ужаса, и поделилась с ним миссис Уэлланд, побледневшая и почти сокрушенная необычной для нее обязанностью в кои-то веки не отводить взгляда от чего-то неприятного и дискредитирующего.

— Если б только мне удалось скрыть это от вашего тестя! Ведь он постоянно твердит: «Огаста, бога ради, не разрушай моих последних иллюзий!» Но как мне сделать, чтоб он не узнал об этих ужасах? – горестно сокрушалась бедная леди.

— Но, мама, ведь вовсе не обязательно, что он их увидит, – предположила дочь, и миссис Уэлланд со вздохом согласилась с ней:

— Ах да, слава богу, оставаясь в постели, он в безопасности. А доктор Бенкомб обещал рекомендовать ему постельный режим, пока маме не станет лучше, а Регина не уберется куда-нибудь.

Сев возле окна, Арчер тупо и безучастно глядел на пустынную улицу. Было очевидно, что вызвали его потрясенные дамы скорее для моральной поддержки, чем для какой-либо конкретной помощи. Мистеру Ловелу Минготу была послана телеграмма, сообщили и прочим нью-йоркским членам семейства, и пока что делать было нечего, кроме как обсуждать вполголоса последствия позора Бофорта и непростительного поступка его жены.

Миссис Ловел Мингот, занимавшаяся в соседней комнате рассылкой посланий, теперь явилась и внесла свою лепту в обсуждение. В их время, как согласно решили старшие дамы, жена человека, позволившего себе бесчестное поведение в бизнесе, и помыслить не могла ни о чем ином, кроме как скрыться, исчезнуть вместе с ним. «К примеру, случай с бедной бабушкой Спайсер, с твоей прабабкой, Мэй. Конечно, – поспешила добавить миссис Уэлланд, – денежные трудности твоего прадеда имели чисто личный характер: проигрался в карты или подписал вексель на кого-то другого – не знаю, в чем там было дело, мама никогда об этом не рассказывала. Но выросла она в деревне, потому что матери ее пришлось покинуть Нью-Йорк в результате позорного поступка, в чем бы он там ни состоял; они жили на Гудзоне в полном одиночестве и зимой, и летом, до тех пор, пока маме не исполнилось шестнадцать. Бабушке Спайсер и в голову не приходило просить у семьи «моральной поддержки», как, я понимаю, называет это Регина, хотя позорный поступок частного лица ни в какое сравнение не идет со скандальным разорением сотен ни в чем не повинных людей.