Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 137 – Эдит Уортон

Она замолчала, словно ожидая ответа, и миссис Уэлланд поспешила объявить: «О, конечно же, дорогая! Твоя бабушка и сама ни за что бы этого не желала!»

Выходя из комнаты с телеграммой, он услышал, как теща его, видимо, обращаясь к миссис Ловел Мингот, спросила: «Но зачем ей вдруг понадобилось телеграфировать Эллен Оленска…», и звонкий голос Мэй ей ответил: «Возможно, затем, чтоб лишний раз напомнить ей о ее долге по отношению к мужу».

Дверь парадного закрылась за Арчером, и он поспешил в телеграфное агентство.

— Ол-ол – как это пишется, в конце концов? – раздраженно спросила молодая дама, когда Арчер пододвинул к ней через медный выступ окошечка «Вестерн Юнион» листок с телеграммой жены.

— Оленска – О-лен-ска, – повторил он, забирая обратно листок, чтобы поверх нечетких каракуль Мэй пояснее написать иностранную фамилию.

— Фамилия непривычная для нью-йоркского телеграфа, по крайней мере, в этом районе, – внезапно произнес чей-то голос, и, обернувшись, Арчер увидел рядом с собой Лоренса Лефертса, крутящего жестко нафабренный ус и делающего вид, что в текст телеграммы он не заглядывает.

— Привет, Ньюленд! Так я и думал вас здесь найти. Я только что узнал о том, что у старой миссис Мингот – удар, и шел туда, когда увидел вас на улице и решил вас перехватить. Вы, полагаю, оттуда?

Арчер кивнул и просунул телеграмму под решетку окошечка.

— Плохо дело, а? – продолжал Лефертс. – Если родственникам, как я думаю, телеграфируете. А если уж и графине Оленска в том числе – значит, дело и впрямь никуда!

Арчер сжал зубы: ему дико хотелось крепко вмазать кулаком по этому красивому самодовольному лицу.

— Почему это? – только и спросил он.

Лефертс, славившийся своим умением уклоняться от споров, поднял брови в иронической гримасе, как бы напоминая собеседнику о девице в окошечке. Показать свое раздражение на людях, в общественном месте – это ж вопиющее нарушение «приличий» – говорил его взгляд.

В этот момент правила приличия Арчера заботили меньше всего, но желание оскорбить Лоренса Лефертса физическим действием оказалось мимолетным. Обсуждать Эллен Оленска при таких обстоятельствах с ним и по его подначке было немыслимо. Арчер заплатил за телеграмму, оба молодых джентльмена вышли на улицу, и он, взяв себя в руки, как ни в чем не бывало, сказал: «Миссис Мингот гораздо лучше. Доктор на ее счет не выражает ни малейшего беспокойства», и Лефертс, после пространных изъявлений своей радости и облегчения, осведомился, слышал ли он новые ужасные известия о Бофорте…

В тот день сообщение о банкротстве Бофорта было во всех газетах. Оно затмило даже заметку об ударе, случившемся с миссис Мэнсон Мингот, но только немногие, слышавшие о странной связи между этими двумя событиями, могли усмотреть причину болезни Кэтрин в чем-то ином, кроме возраста и избытка жира.

История бесчестия Бофорта словно темным облаком накрыла Нью-Йорк. Как сказал мистер Леттерблер, худшей истории не было ни на его памяти, ни на памяти далекого его предка, давшего свое имя фирме. Банк продолжал принимать деньги в течение всего дня, когда крах был уже неминуем, а поскольку клиенты принадлежали к кланам, так или иначе сосредоточившим у себя власть, двуличие Бофорта выглядело вдвойне циничным. Если б миссис Бофорт не посчитала, что подобные «неприятности» (ее слово) являются испытанием на истинность дружбы, то сочувствие ей могло бы умерить общее негодование против ее мужа. Но она повела себя так, как она себя повела, и – особенно после того, как стало известно о ее вечернем посещении миссис Мэнсон Мингот, – общество обвинило ее в цинизме, превосходящем цинизм ее мужа, при этом ей даже не могла послужить извинением, а ее хулителям – лишним поводом к злорадству – ссылка на ее «чужеземность», иностранность.