Книга Обратная сторона долга, страница 38 – Наталья Барикова

— А вы не хотите написать статью, любезнейшая мадмуазель Кристин, о том, как мы здесь вынуждены делиться искусством только потому, что не хотим сдохнуть с голоду за стенами этого пропитанного благородством здания? Или о том, как молоденькая девушка становится перед выбором утоления жажды похоти вашего благородного офицера или попаданием в публичный дом. Или о том, как приходится задирать ноги в танце перед сворой голодных солдат, которые после представления идут в эти бордели и насилуют там русских женщин, которые продают себя за булку хлеба только потому, что им надо прокормить своих детей, отцов которых, скорее всего, уже нет в живых благодаря великой армии третьего рейха! — под конец своей речи я уже практически шипела на эту сладко надушенную Шанелью женщину.

Благо Анька, чувствуя, что моя тирада будет еще та, утащила Фридриха танцевать и никто, кроме нас троих, не был свидетелем моей убийственной речи.

— Габриель, здесь все русские девицы такие дерзкие? — проговорила Кристин, возмущенно обращаясь к фон Вольфу.

— Нет, не все, только эта, — Габриеля, казалось, ничуть не удивили мои слова. — Тем не менее, мадмуазель Катя с радостью будет позировать для фотографии, — спокойным тоном проговорил Габриель.

Но то, что я читала в его глазах, сулило мне, в случае отказа, тотальную катастрофу.

— Мадмуазель Катерина не будет позировать для этой проклятой фотографии, — надменно произнесла я и встав из-за стола направилась к гримерной.

— Какая бессовестная русская девка, — услышала я негодующую реплику Кристин, брошенную мне вслед.

«О да, я такая», — мысленно ликовала я.

Уже возле самой двери меня догнал Габриель и больно схватив за предплечье просто зашвырнул меня в комнату. Потом он стальными пальцами обхватил меня за горло и прижал к стене:

— Сейчас ты выйдешь, Катя, извинишься перед Кристин, послушно станешь у рояля и позволишь ей сфотографировать себя, ты меня ясно поняла? — его серые глаза метали молнии.

— Нет, — только и ответила я.

Немец сжал мою шею так, что мне стало трудно дышать.

— Не слышу правильного ответа, — прорычал он.

— Нет, — прохрипела я.

Он держал меня так, не давая вдохнуть лишнего воздуха всего четверть минуты, но мне они показались вечностью. Потом отдернул руку и я рухнула на пол к его ногам, делая судорожные вдохи. Подняв голову кверху и посмотрев на него я несгибаемым хриплым голосом промолвила:

— Тебе меня не сломать, Габриель! Ты смог подчинить меня, как женщину, но тебе никогда не сломать меня, как личность. Так что иди сейчас и скажи своей немецкой шлюхе, что никаких фотографий со мной у нее не будет никогда, тебе ясно? И можешь это ей тоже передать, — с силой рванув с шеи жемчужные бусы так, что они брызнули в разные стороны, словно капли, швырнула их к его сапогам.

Фон Вольф смотрел на меня убийственным взглядом, но ничего не ответил. Лишь хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка, вышел из гримерной. Я же упала на спину и несколько минут лежала так, приводя в порядок мысли и дыхание. «Смерть, — думала я, — ан нет, поживу еще!»

В комнату зашла Анька и, увидев меня лежащей на ковре, испугалась:

— Кать, ты чего?

— Ничего, отдыхаю — проговорила я, вставая с пола.

— Там эта Кристин фотографии делает, официанток наших фотографирует. Фон Вольф сказал, раз ты плохо себя чувствуешь, то снимать нас с тобой не будут.