Книга Добрая фея короля Карла, страница 168 – Владимир Москалев

Людовик Анжуйский не страдал отсутствием аппетита, если говорить о тщеславии. Он всегда желал возвыситься, стать правой рукой короля, своего отца, а после его смерти – рукой брата. Ему было мало титулов, что он носил (графа Мэнского, герцога Анжуйского и сеньора де Гиза), и он не покидал двора, рассчитывая на новую подачку от Карла. Его супруга не отличалась жадностью в этом отношении и уговаривала мужа вернуться в Анжу и спокойно жить там, властвуя над подданными, творя сеньориальный суд и даже чеканя собственную монету. Но Людовик не торопился. Он наблюдал за бесплодными стараниями врачей, подсмеивался над глупыми монахами и терпеливо ждал неизбежного конца, который вот-вот должен был наступить. Одного из трех королевских врачей он хорошо знал; они познакомились давно, когда супруга внезапно слегла с простудой. И этот врач, самый толковый, надо сказать, из всей троицы сообщил Людовику по секрету, что его племяннику осталось уже недолго.

— Монахи и эти два олуха, мои коллеги, уверенно добьют его, – тихо сказал он своему «хозяину». Быстро оглядевшись, прибавил: – Я мог бы вылечить малыша, это несложно, у него лихорадка…

— Не стоит вмешиваться, пусть все идет своим чередом, – растянул губы в улыбке Людовик.

— Да мне и не дали бы, – возразил медик. – Они считают себя светилами, у них в роду герцоги и графы, а я всего лишь сын бедного портного. Мне заткнули бы рот – не они, так монахи со своими мощами и облатками. Додуматься ведь – пихать ребенку в рот ослиный волос!

Герцог Анжуйский сузил глаза:

— Коли так, как ты говоришь, то брат объявит меня наследником престола, ибо я – следующий, а детей у него больше нет. Жанна плодит одни трупы; на их костях я стану первым лицом при дворе после короля…

— А может быть, и самим королем, монсеньор?.. – вкрадчиво промолвил медик и вновь огляделся: – Карл, ваш брат, не крепкого здоровья; не любит воевать, мало двигается, плохо ест… Такие долго не живут.

— Тсс! – быстро приложил ему палец к губам Людовик. – Не надо много говорить, приятель, даже здесь. Делай свое дело… точнее, ничего не делай. Время все расставит по своим местам. А Карла не бойся: тебя я сумею защитить, а эти два осла пусть расплачиваются своими головами.

— Я того же мнения. А потому будем ждать, монсеньор.

— Уверен, мой час придет.

И он пришел. Это случилось два дня спустя. После очередного приступа рвоты малыш Жан больше не смог вздохнуть. Лицо стремительно стало покрываться синевой. Сиделки истошно закричали. Врачи заметались, не зная, в какую сторону бежать. Монахи с отсутствующими лицами бубнили отходную молитву, стоя у изголовья маленького, бездвижного тела с бескровным лицом и бессильно обвисшими руками. Стража никого не выпустила из покоев дофина, кроме кормилицы. Та, оглашая коридор воплями, помчалась к королю.

Оба – Карл и Жанна – не поняли вначале, что происходит: кормилица влетела, упала на колени и распласталась на полу. С усилием подняв голову, она произнесла, скорее взревела, сквозь слезы плохо видя отца и мать:

— Сир, ваш малютка… ваш наследник… мой бедный маленький Жан…

И забилась в рыданиях, не в силах говорить дальше.

Карл резко поднялся. Лицо перекосилось от гнева, от ужаса! Неужели?! Видит Бог, как он этого боялся, как дрожал при одной только мысли… С диким вскриком, перескочив через кормилицу, он помчался в спальню дофина. А Жанна… Бедная, она не успела даже встать, так и свалилась с кресла, едва приподнявшись, закатив глаза. Фрейлины поддержали ее, бледную, всю обмякшую. Анна, а вслед за ней придворные бросились к покоям дофина.