Книга Возрождение, страница 78 – Элеонора Глин

— Могу ли я верить вам? — спросила она почти без дыхания.

— Вы думаете о том дне, когда я поцеловал вас.

Ее внезапно сжавшиеся губы сказали мне, что она была взволнована.

— Видите ли, мисс Шарп, я предполагаю, что вы достаточно знаете мужчин, чтобы вам было известно, что у них бывают неожиданные искушения, которые, однако, может преодолеть сильная воля. В тот день меня очень растрогало ваше горе, а подавленное чувство и волнение, которое вы вызвали во мне, вывели меня из равновесия — больше это не повторится… Даю вам слово, если вы выйдете за меня замуж, я никогда не прикоснусь к вам и не буду ожидать от вас ничего, не входящего в условия. Вы будете вести свою собственную жизнь, я свою.

Внезапно я почувствовал, что последние слова были не особенно удачны, так как могли навести ее на мысль, что я буду продолжать иметь друзей, вроде Сюзетты. Я поторопился прибавить…

— Вы будете пользоваться моим глубочайшим уважением и, в качестве моей жены, к вам будут относиться с должным почтением и вежливостью.

Она снова села и подняла руки, как бы для того, чтобы снять очки, но тотчас же опомнилась и опустила их.

— Я вижу, что сегодня вы не хотели бы отвечать, мисс Шарп; может быть, вы предпочитаете уйти и подумать об этом?

— Благодарю вас. — Она встала и, не прибавив ни единого слова, вышла снова в маленький салон, а когда она ушла, я, совершенно истощенный благодаря сильному напряжению, закрыл свой глаз.

Но у меня не было чувства совершенной безнадежности — до тех пор, пока не пришел Буртон и не сказал мне, что завтрак готов и что Алатея ушла.

— Молодая лэди сказала, что, по всей вероятности, не вернется и взяла с собой все свои перья и карандаши. Могу вам дать слово, сэр Николай, она была бела, как лилия.

Мне стыдно сказать, что тут я почувствовал легкую дурноту. Но переступил ли я границу и увижу ли я ее когда-нибудь еще?

К обеду должна была придти вся компания «дамочек» и мы старались провести очень веселый вечер. Я заказал свой экипаж и отправился на прогулку в Булонский лес, чтобы успокоиться, а деревья, в их раннем осеннем уборе, казалось, насмехались надо мной — в них было столько красоты, что это причиняло боль. Все причиняло боль. Это был несомненно худший день после того, в который я свалился на «ничьей земле» под Лангмарком. Но, думаю, за обедом я хорошо играл свою роль, так как Корали и остальные поздравили меня.

— Совсем поправились, Николай. А, что за шик. Ого!

После обеда мы играли в покер, ставки были высоки и я все время выигрывал до тех пор, пока не увидел, как беспокойство закрадывается не в один глаз, (я хочу сказать пару глаз, я так привык писать о «глазе» в единственном числе, что часто забываюсь). У нас было много шампанского, Морис достал для меня нескольких экзотических музыкантов и голую индусскую танцовщицу.

Все бесились, в большей или меньшей мере.

Они ушли около четырех утра, все несколько пьяные — если только нужно писать об этом. Но, кажется, я становился все трезвее и беспокойнее, чем больше я пил, до того, что, когда я весело распрощался со всеми и очутился наконец в своей кровати, я почувствовал себя так, как если бы это был конец и смерть была следующей — и единственной хорошей — вещью, которая могла случиться со мною.

Никогда я не испытывал в такой степени этого странного чувства оторванности, как в ту ночь. Как будто неудовлетворенный агонизирующий дух стоял рядом со страждущим телом и наблюдал его слабые движения, сознавая всю их тщетность, сознавая, что прикован к нему, и зная только возмущение и агонию.