Книга Верхние и нижние, страница 82 – Галина Калинкина

Гермоген едва не плачет, нынче захватным порядком урезали фуражу: овса до восьми, комбикорму до пяти, сена до десяти пудов на одну лошадь. Хлеб лошадям давать запретили: в самом деле – хлеба людям не хватает. Обязали работать на общество. Наряды дают то в морг, то на лесопилку за город, то на стройплощадку поблизости. Луг испоганили стройкой. И полвека не пройдёт, бросят тот завод, как пить дать. У них всё так: воодушевление, сознательность, энтузиазм, остывание, запустение, переключение на другую идею с новым энтузиазмом.

Заходил Протас Жёлудь, хвалил отменённую Думу за самопрогнивание и роспуск, отрёкшегося царя – за отречение, советские магазины – ни за что, просто хвалил. Для него дёготь, и тот при Советах лучше – одно слово, «попрыгунчик». А любое непринципиальное мнение всегда блошит крупинками недомыслия, если не сказать – бестолковости. И ведь, по сути, Жёлудь – пустой резонёр, всё кого-то увещевает и обличает. Спрашивает: «Ну где, где катастрофа? Наблюдаю рост, подъём, смену. Город разукрасился красным, флаги, транспаранты, лозунги. Новое взобралось на плечи старому. Даже сыроз печени сошёл на нет». Жёлудь хвастает связями в Моссовете, дескать, его приятель – племянник Луначарского и брат жены самого Смидовича. Жёлудь пыжится, гордясь красным бантом на левом лацкане. Вот прямо сейчас кожевенник превращается в налётчика: он загорелся идеей вскрывать замурованные частные подвалы с вином, спрятанным от двух комиссарских декретов. Составляет списки укрывателей и зовёт себе в напарники. На моё обвинение – да это же грабёж! – искренне обижается. А я задаюсь вопросом, что у таких людей слева тукает в груди?

Не видят, как страна под воду ушла. Затопило дворянскую Россию. Это ли не катастрофа? Теперь над водою ихний РСФСР вылезает, взгромоздившись на плечи утопленницы, в большое плавание отправляется. Понятно, всякая власть хочет жить. И война волочится за нами.

Вот Огонёк говорит: «Темнота усталости в твоих глазах, папка». Она проглатывает слово «смертной», но я-то знаю. Что меня волнует нынче более всего? Более дел на фабрике, более судьбы моего капитала занимает общий отход от нормы, слом нравственности. Ведь, казалось бы, так просто вернуться к норме: лгать – стыдно, хитить – позорно, предавать – подло. Вешать кошку, бить бабу, колотить мальчишку-разносчика невозможно. Прежде взятку давать городовому или суду, подкупать присяжного – преступление. Ныне же суд покрывает разбойника, оправдывает преступление, а то и сам преступником является. Прежде скончавшийся под забором бродяжка-пьяница – гром на весь околоток. Нынче мёртвые по три дня в закоулках лежат, пока их не оттащат до ямы.

Подлость пролили на мир через острый край блюдца. Липкую, тягучую подлость. Отобрана свобода недеяния. Выбора нет. Все строем. Все маршем. Все в красном. Все хором. Если ты не как все – сегодня ты подозрителен, а завтра – враг. И многие ведь приняли такую формулу. Перекрестились в коммунизм. А что такого с ними произошло, чего не бывало с нами? У одних сработала защита – они сумели преодолеть соблазн, а тем – души не хватило. Воли, стойкости и души. И если сваливают на великие потрясения, то и тут врут. Они из тех, что разговляются, не постясь. Из тех, кто Масленицу поторапливал, а Великий пост не держал. Из тех, кто Крещения и Пасхи – восхождения звезды, Воскресения Господа – никогда дождаться не мог, тайком ночью куличик лопал, да ещё положив на него ломоть буженины – так вкуснее. Потому что не в Христа веровали, а в праздничный стол. Сожрали свою принципиальность, а про достоинство и не слыхивали. А ведь сила личности в самостоянии, в верности вере.