Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Распахали на Лаврентьевской мостовую: рельсы кладут – трамвай пустят. Дело хорошее. Но тишины и спокойствия дому Грибовых больше не видать. Хапиловку по краю грибовского сада вдоль каменного забора взяли в трубы, а сверху по насыпи проложили узкоколейку для подвоза «кукушкой» материалов на заводскую стройплощадку. И бесконечный грохот, шипение, паровозные и автомобильные гудки заглушили в округе всякую другую жизнь: садовых соловьев, плеск речной воды, шорох камышей, колотушку старожила-сторожа. Бесконечный шум окружил грибовский дом. Трубный ор, грудной окрик: «Эй, внизу! Берегись!» – и грохот сброшенного груза. Нижние в испуге уклоняются. А верхние посмеиваются: не они же внизу, не их прибить может. Нету Максим Андреичу покоя. Какой покой, когда напротив фасадных грибовских окон встала кирпичная заводская стена, о которую ломается взгляд, привыкший видеть луговую высокую траву, частокол прибрежной осоки и блеск Яузы в белых платочках колыхавшихся парусов. Жил заливной луг у реки – жива была стихия воды. Теперь дикий берег очеловечили – тут вырастает завод-монстр. Грохот, бой, вопли: «Внизу-у-убереги-и-и, зу-бере-ги!» Улицы Бужанинова, Хапиловская, Малая Семёновская, Генеральная, Введенская исчезли. Появились улицы Марксистская, Первого Мая, Проектируемый проезд, Малая Коммунистическая и Тупик Красной армии. В городе всюду солдаты, калеки, отрядники из горожан. Даже мирные одеты в солдатское и полувоенное, кричащее о беспощадности ратного времени. Штатское затёрто, выцвело, полиняло, покрылось заплатами. Мелькают полумёртвые лица новобранцев. В городе достаточно музыки, по преимуществу бравурной: маршевой, строевой. В одном гробу хоронят двоих – из экономии и в силу новой пролетарской культуры. А у Грибовых поминки. Ни зеленщику, ни мяснику, ни булошнику на нынешних грибовских поминках не заработать. Да и где все они? Булошник прежде булки пёк. И вот его самого упекли в Чрезвычайку по доносу, будто в хлеб примешивает селитру и опилки. Мясника забрали на разделку другие мясники – разделыватели человеческих тел и душ. Молошник продал лавочку, там ноне сапожный клей варят на продажу. Зеленщик разорился, не до свежей зелени в новом государстве – что за роскошь? Однако поминальный обед решено не отменять. К трём часам пополудни ждали «гостей» и «наследников». Кухарка и Манечка готовили в четыре руки, Глебка на подхвате. Прежнего изобилия в угощении нет. Самое роскошное на столе – шведский салат: селёдка под слоями варёных овощей, остальное – из запасов-заготовок, вдобавок то, что удалось урвать Лампе через знакомых в потребительской кооперации и на чёрном рынке. На столе не будет блюда по фамильному рецепту из маринованных осетровых хрящей – запасы подъели, не будет кулебяки со стерлядью, пирогов с вязигой белуги, не будет и паюсной икры под зелёным лучком. Но фарфор, хрусталь, серебро и салфетки с монограммой – по форме. Распорядок смешался. В доме нет суматохи или хаоса, но и уклад прежний порушен. Прислуга ушла. Дворник, подёнщица, столяр, садовник рассчитались. Без истопника наловчились обходиться: Глеб помаленьку справляется. Башмачник, обслуживавший семью по мелкому ремонту с добрый десяток лет, отказался брать буржуйскую обувь, а потом и вовсе оставил лавку и ушёл в агитаторы при фабричном учсовете. Обувщик же, шивший модельную обувь по заказу, говорят, исчез. Просто испарился, не доделав текущие заказы. |