Книга Верхние и нижние, страница 85 – Галина Калинкина

— А вы домой? Могу подвезти.

— Домой. Я лучше пешком.

Огонёк недоверчиво взглянула на недавно жужжавший на всю округу агрегат. Ртищев придержал её за рукав, прикрывая собой. Мимо бешено промчался грузовик с высокими бортами, сидевших в кузове людей не видно, но торчат штыки винтовок.

Вдвоём стали спускаться с моста к Лаврентьевской, пока ещё не изменившей своё название. Остановились на углу, у ворот Большого дома. Переднее колесо мотоциклетки по наклону укатывалось вперёд, Олег Львович то и дело тормозил строптивую машину. Широкие очки на завязке сзади надеты на мягкий мотоциклетный шлем, а на загорелом лице вокруг глаз остались от них два белых эллипса. За полтора года, что они не видались, Ртищев заметно окреп мышцами, сохранив свой внушительный рост: Агния, и сама не малого роста, доставала ему только до плеча и выглядела похудевшей.

— Слышала, вы после Переворота ушли от наших. Лампе нынче не до выходов.

— Да, секретарь Евлампии Палне больше не нужен, и я наконец-то избавился от портфеля. – Ртищев легко рассмеялся. – Моя патронесса в любой момент, где бы мы ни находились, на Большом дворе или на выезде, могла задать вопрос по завершённому с год как делу, и требовались бумаги для точности. Так что теперь руки мои пусты, обязательств более не существует.

Оба взглянули на его руки с закатанными до локтя рукавами, загорелые, в напряжении удерживающие руль мотоциклета.

— Но комнату во флигеле за мной оставили.

— Так вы бываете тут?

— Иногда ночую.

— Когда же мы виделись в последний раз? Должно, ещё «до несчастья». Кем служите?

— Кем только не пробовал. Афишером и суфлёром при театре служил, но противно, что там ставят: вместо Лопе де Вега, к примеру, какого-то Кузякина «Происхождение пролетарской гордости».

— Кузякина? Не слышала.

— Потом ходил в объяснителях на выставке декоративно-прикладного искусства в галерее Лемерсье; да платят скудно – не выжить. Даже два дня чертёжником проработал – черчением недурно владею. Но не выдержал воздуха советской конторы.

— Очень даже понимаю, наслышана.

— Вот третий месяц грозоотметчиком на метеостанциях, езжу от Лосиного острова до бедемаровского опытно-лесного хозяйства. Даже мотоциклетку дали – расстояния-то немалые. А ваши как?

— Все кое-как. «Барабанщик» при похоронном бюро. «Законник» в Экспедиции заготовления государственных бумаг, но лишь курьером. «Кукольники» при Рабочем дворце, бывшем Народном театре, теперь участвуют в оформлении города к трудовым праздникам – вышивальщиками советских знамён. Организуют культсмычки, что это – не спрашивайте.

— Не буду. Тоже наслышан.

— Про брата наверняка знаете, он у себя проживает и фабрикой озадачен. Всё там бикфордовым шнуром опутано, поднеси спичку и…

— Декрет о национализации вышел прошлым месяцем.

— Отберут?

— У Рябиновых уже отобрали.

— Знаем.

— А Евлампия Пална?

— Лампа в Большом доме закрылась, по-прежнему примадонничает и делает фасончики, но теперь перед одним зрителем – Илюшей. Свиту свою растеряла. С новой властью сживаться за ради картошки не станет. Да вам про неё, должно быть, больше других известно.

— А вот и нет. Здоров ли Максим Андреич?

— Здоров, слава богу.

— Обливания не бросил?

— Нет, всё так же обливается ледяною водой – смотреть зябко. Но теперь папка жутко печален. Даже раздавлен, сказать по правде. Поражение в войне, глупый мир, грядущая национализация. После случая с Пенелопой он в себя ушёл.