Книга Верхние и нижние, страница 39 – Галина Калинкина

Каждой катастрофой, каждой незадавшейся бойней Вседержитель одёргивает человечество. Окститесь, зазнайки!

День обошёлся без дождя. Хлещет августовское солнце. Ртищев, хотя сбил правую ногу, гоняясь по городу с поручениями патронессы, таксомотор не брал, но видел, как мимо пронеслись два с открытым верхом. Под конец дня, прихрамывая и морщась, возвращался из галереи в Ермолаевском переулке, где устраивал дела Евлампии Палны по выставке коллекции живописи прерафаэлитов – английских художников девятнадцатого века, какими его патронша чрезвычайно увлечена.

На ходу Олег Львович размышлял о двух грибовских семьях. Бывают дома особенные, люди в них вроде бы обыкновенные, а семьи – так на редкость. Дома – с портретами предков, с библиотекой не в один шкаф, а в две комнаты, сезонной варкой джемов из свежих ягод, с игрою в «мельнички», с ватрушками под салфеткой, с отмечаниями именин и дней ангела у домашних и у прислуги. Глеб недавно спрашивал бертолетовой соли для пышного огня, но, подумалось, стоит ли мальчишке давать. Неаккуратно смесь сделает и может причинить вред людям или строениям. Пусть уж именины пройдут без огня. Кажется, распорядок такого дома – когда чай подавать, когда накрывать к обеду, когда за чтение садиться или гулять с сенбернаром – неколебим, нерушим, вечен и только он и спасёт от заоконного хаоса. И уходить оттуда совершенно не хочется. А хочется прилепиться к тамошнему семейству и верить, будто крыша их дома спасёт человека от обрушения неба.

В семействе Ртищевых не принято проявление чувств на людях. Да, пожалуй, и в сугубо домашнем кругу не принято. Материна любовь, а он знал, что его любили, всегда касалась явлений бытовых: не голоден ли он, не болен ли. Она спешила накормить, вылечить, но на том её забота и кончалась. Он же хотел разговора, понимания, интереса к его делам. Даже приезжая юнкером из училища по выходным, он всегда бывал досыта накормлен, но никогда не расспрошен. При жизни отца и по смерти его в семье стыдным считалось жаловаться. За то спасибо – жаловаться он разучился.

Дом Грибовых задевал сердце чистым теплом: бывает и так у людей? Его самого принимают за холодного сердцем человека, а он непроходимый романтик. Ум его заполнен идеями об открытии новых земель на русском севере, умными изобретениями в помощь человечеству, красивыми вещами и мирными делами. Прежде, живя дома, ещё до казённых харчей, не замечал выстроенного уюта – ну уют и уют. Не обращал внимания на гранёный графин, ложку со стразом, салфетки с кружевом прошвы и прочую женскую чепуху. А после службы, перипетий и передряг стал дорожить сентиментальностями, какие прежде не были ему свойственны. И взгляд вдруг завораживает янтарного цвета варенье в хрустальной вазочке на грибовском столе. Какого чёрта сдалось это глупое варенье?! А просто хотелось верить, что где-то в городе или на всей земле есть место, угол честного счастья. Варенье как-то вдруг открыло картину их, грибовской, семейной тесности, когда в урожайный год все – прислуга и домашние – садились в саду чистить яблоки. Резаные ломти стучали в медные бока тазика, шёл неспешный разговор о сортовых розах, о лесном пожаре возле дачных Вишен, о белых грибах, растущих в иной год тут рядом под берёзой, об игральном уголке, о соседе, продувшемся до исподнего в стуколку и в мушку, о подарке на день ангела садовнику. Иногда приходил Алёшка дурковатый, усаживался возле на траву. Ему выносили снятого молока с калачом. И так хорошо, так хорошо возле них, что даже сердишься на своих, ни в чём не виноватых, но не умеющих так открыто любить.