Книга Верхние и нижние, страница 42 – Галина Калинкина

Его патронесса Евлампия Павловна Рябинова-Грибова многим не нравится. Вызывает раздражение привычкою пресекать разговоры, если в её присутствии говорят не о ней. Об искусстве она рассуждает с позиции, какую картину приобрести, чем дополнить коллекцию, какого художника пригласить писать её портрет. Живописцу Серову отклонила двадцать девять эскизов росписи парадной столовой Большого дома на тему мифа о Диане и Актеоне. А какого-то студента-поляка, якобы способного юношу, собирает во флорентийскую школу живописи за свой собственный счёт учиться писать фрески, как во дворце Козимо Старого Медичи, покровителя учёных и поэтов. Есть те, кто не могут побороть свою неприязнь к её успеху. Но есть и те, что превозносят её как музу, даму сердца, теряют голову и рушат собственную жизнь. И как тут не удивиться спокойствию Ильи Максимовича. Выдержка, должно быть, – грибовское фамильное качество, или приверженность старой вере тут причиной. Как бы норовиста и экспансивна ни была жена, нрав её усмиряет один человек – муж, флегматичный, но не бесхарактерный человек с неяркой внешностью.

Евлампия Пална невероятно красива, держит стиль и имеет вкус. Природа не поскупилась, создав её совершенством, отсюда интерес художников и скульпторов к ней как к редкой модели. Всякий входящий в парадные двери Большого дома видит огромный портрет хозяйки верхом на лошади, подавляющий посетителя с порога. Может, потому Максим Андреич стал редким гостем в бывшем собственном доме? Мраморные ступени ведут к портрету во всю высоту площадки парадной лестницы с бархатными перилами в цвет бордо. Знает, что красива, любит действовать на людей через свою красоту. Если надела чёрное платье, то непременно украсит причёску нитью цветного жемчуга с белой бусиной-жемчужиной, спускающейся на лоб. Если выйдет в белом атласном, то графически идеальные линии ключиц и голых плеч подчеркнёт взбившейся пеной чёрного газового шарфа. Голос её содержит ветер – вот уж кто свободен без преград.

Ртищев как ценитель красоты не может не замечать женского совершенства, но воздействию не поддаётся. Ценит картину, шедевр и тотчас забывает о единичном совершенстве под влиянием окружающего бескрайнего совершенства. Патронша его выписывает несколько европейских и российских журналов мод, английский «Атенеум» – субботний выпуск со свежими сочинениями по литературе, искусству, философии, основанный журналистом-путешественником Джеймсом Бакингемом, подписку на все издания передав в руки секретаря. Едва пролистав, делится теми журналами с сестрою мужа Агнией Грибовой, молоденькой гордячкой, девушкой, на взгляд Ртищева, не соревнующейся с Евлампией в красоте, но побеждающей её естественностью. Журналы мод иногда возвращаются из Малого двора на Большой, «Атенеум» не вернули ни разу.

В доме Большого двора всегда суетно, хлопотно, многолюдно. Здесь изобилие стекла, зеркал, бархата и позолоты. Здесь птичьи лапы бронзовых дверных ручек держат гранёные хрустальные сферы. Здесь сражаются на рапирах в шуточных дуэлях. Здесь играют в лонг-пом и курт-пом пробковыми мячами на открытой площадке, команда на команду. Здесь много пьют шипучего вина и гренадина. Здесь много говорят об искусстве, музах, о ненужности классической поэзии, о декадансе. Здесь катают шары по зелёному полю львиноногого стола. Здесь показывают пантомиму, играют в жмурки, шарады, буриме, проводят карнавальные шествия в едва прикрытой наготе. Здесь открывают студии по изысканию символических туманностей. Здесь проводят подлунные спиритические сеансы. Здесь на рассвете разъезжают вокруг особняка на немецком шестицилиндровом «Loreley» и будят округу звуками клаксона – пусть все знают: Илья Максимыч подарил супруге авто. Здесь поклоняются одной богине и ей же приносят клятвы. Здесь молодые мужчины устраивают торги и аукционы своих мужских аксессуаров. Здесь иногда поют арии, а иной раз безобразно вопят про «дикую розу». И все они – вопящие поэты, спириты, медиумы, юноши в балетных пачках, философы и художники – не имеют никакого отношения к его жизни, своими эскападами вызывая лишь скепсис, а если и приятие очередного чудачества и чудака, то лишь как отклонение, как изъян, как причину жалости редкой извилины природы – ведь не нищего жалеет, не калику перехожего, а гаера во фраке и с моноклем. Два дома, две жизни. Разные, каким не сойтись. Умом понимаешь: авангардное, передовое, колебательное, ниспровергающее, нигилистское прорывается – не остановить натиска. А сердцем – ты с прежним, исконным, семейственным. Не за уют цепляешься – за чистоту высокой пробы. А та чистота – вертикальная ось, на которой вращается земной шар человеческой жизни.