Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Придётся рассказ про выходку Власа и новость о курсах сестёр милосердия отложить до более удачного момента. «…вся правда открылась, она в лазарет поступила сестрой». Дневник отлучившегося С Илюшей всё больше у нас расхождений. От семьи отьединился окончательно. Евлампии влияние. Расходятся два наших двора. У нас играют в «Бояре, а мы к вам пришли», луговые хороводы водят, весну гукают, лето цедят, летом каждый день короток. А у них всё больше увлекаются жё-де-пóм и макао, спиритизмом, столоверчением. Или вот фехтуют в колетах на голое тело. И даже дамы. Когда в наш хоровод встают «барабанщики», «кукольники», «законники» да мы с дворней Малого дома, то не хватает нам места в саду. И бывает, вытекает наш хоровод из калитки на берег Яузы. А там и соседи с нами в ряд. Сила рук, тепло ладоней. Но никогда в наших хороводах нет Ильи и Евлампии. «Голову» Огонёк тоже не одобряет, говорит, стара вышла «фараонша». Но не понимают девочки, что сейчас они «голову» догоняют, а потом перегонят её и «голова» моложе их станет. И времени тому – миг, как и лету. Замечаю за собой, стал бегать от Жёлудя. Он как ни в чём не бывало ищет моего общества, и это после такого позора. Он гнусен и не сознаёт своей гнусности. На голубом глазу бахвалится: «Топерь не как раньше, топерь женятся на год. С выгодой. А через год разводятся. Да норовят к празднованию Нового года высвободиться». «Высвободиться»?! Мне тяжело делается слышать такое про венчаный брак. Прошу своих говорить для него: нету дома. На днях пожаловали с визитом Илюша и Ртищев, за ними Спасов подъехал на казённой бричке. Илюша нынче – редкий гость в доме. Сперва новинку – пневмопочту – обсудили, доктор высмеял, называя баловством. Потом заспорили о французской трёхдюймовой гранате и нашей шрапнели, что даёт сбой в трёх случаях из пяти. После вспомнили, как француз выступил против немца: под Осовцом в 1915-м французская 152-миллиметровая пушка Канэ сбила «Большую Берту», «толстушку Берту» – 420-миллиметровую немецкую мортиру. И выиграли в том бою русские. А ныне не справляемся, нет, не справляемся. Указом Николая рекрутируют на прифронтовые работы инородцев, отлучённых прежде от воинской повинности в Империи. Худой знак. Неужто так плохо дело на фронтах? Откатываемся, оставляем земли. Погрустнели мы со Спасовым. Погрузились в мрачное, что никому не хотелось произносить. А Олег Львович возьми да затяни потихонечку: Вот вспыхнуло утро, и выстрел раздался, и грохот безумный пошёл канонад. Над нашим отрядом снаряд разорвался. И начался, ужас, и стоны, и ад… Спасов душевно поддержал, умеет он. А там и мы с Илюшей вклинились. С чего вдруг запели? И в кабинете ведь, не в ресторации за стопкой, не на природе. Да хоть и странно, а хорошо. Сладко сердцу от песен, и через песню чувствую, будто разброда нету с сыном. Доктор кого хочешь поднимет, хоть расслабленного. На Ртищева по-другому посмотрел. Но мне-то, мне-то куда уж петь?.. А всё виноваты разговоры о фронте. Горечь… Я не военного сословия. Бросаться в атаку со штыком наперевес не моё. Но бездействие разъедает нутро. Хотя что я могу, кроме как дать народу работу, поддерживать дело на плаву. Силу людскую нужно направлять в русло благородной траты энергии. Идёт ли на добро наше сукно? Спасов моих сомнений не разделяет, но мысль отказа от фабрики приветствует – мол, моему здоровью на пользу. Идти в войска я не готов. Оставить фабрику всё более готов. Тысяча душ на моей ответственности. Отведём в сторону стариков и женщин, тогда из оставшегося числа работящих мужиков, способных справляться со станками, остаются несколько сотен. Но и моих фабричных мужичков уже под сотню мобилизовали. На производстве всё больше баб и подростков. И эти бабы-ткачихи и подростки-текстильщики – хребтина нынешнего фабричного просперити. И кто им отец? Я на переломе, на сомнении: благое ли дело делаю. |