Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Как жар спал, начал подниматься и вылезать в низенькое окно – шаг шагни, согнувшись, и ты на траве. Щитовой домик изоляционного пункта стоял посреди леса. Одна дорога вела к вокзалу Софрино, другая – в бывшее имение Сафариных-Салтыковых. Лечили мышьяком и йодовым раствором: вакцин на всех не хватало, иммунизированных сосчитать по пальцам. Говорили, что при брюшном тифе хорошо помогает ртуть, но ртути не имелось. С другими больными выбирался на опушку по грибы, постепенно увеличивая круги вокруг дощатого больничного домика. Нынешним летом грибов как снежинок зимой. На грибах они и продержались. Довольствие в амбулатории недостаточное, с перебоями; из Москвы регулярно поступали только новые больные. Персонал пёк пироги с лисичками, варил супы из боровиков, жарил картошку с маслятами. Женщины ягоды собирали. Ходили по лесу, о жизни гудели. Без воинственных речей, без восхвалений и без проклятий друг другу. Много недоумения у людей от происходящего. Больничная койка уравняла. Лес умиротворил. Ртищев сообразил, что неподалёку от Троицкой дороги находятся дачные Вишни. Может, Грибовы туда перебрались, хотели же из ставшего тесным города переехать на дачи. В разговорах с персоналом и больными выяснил направление – за час дойдёшь, держи солнце справа. В один день белых грибов набрал пожилой санитарке, та принесла его одежду из дезпункта. Назавтра в полдень, после времени больничной похлёбки, выбрался из своего окошка, зашагал на нетвёрдых ногах и с опушки помахал провожающим. Ходу до Вишен час, но заплутал, устал, дважды по получасу отдыхал, кемаря у сосны под птичий лесной щебет и набираясь сил, думая о грохоте мира. Мир грохочет, а в лесу не слыхать. Птицы человекам не верили, жили полнотой лесного счастья. И комариный хор не верил. И муравьиный бог не верил, взлетал в упоении, парил, ища свою крылатую подругу. В сумерках не отыскал грибовской дачи. В посёлке пустынно, где-то окна заколочены, где-то пожарища и развалины. Нет былой дачной неги, веселья у «гигантских шагов», визга у прудовой купальни. Караулка сторожа заброшена. В поисках совсем стемнело, не стал наугад в чужие окна стучаться. В деревне жизнь замирает рано. Заночевал в брошенной баньке, утро вечера мудренее. А утро пришло – лучше б не приходило… Никого не отыскал, кроме одичавших котов и пугливых прохожих. Снова на перекладных в город, на бедемаровскую станцию. На станции два известия: письмо от Урванцева и сообщение о расчёте. Ртищев уволен как пропавший и не являющийся, руководство поменялось, но счетовод помнил его в лицо. Получив остатки жалованья, наладив новенькому мотоциклет, с которым тот мучился, и разделив с ним обед, попросил агрегат на час-полтора. Объездил четыре точки, собрал во флягу живицу. У прежнего знакомого неподалёку от станции обменял живицу на деньги и бархатную коробочку марципана. У Агнии Максимовны именины. Опоздал, должно быть, поздравить, но всё же. Знакомец ещё самогону предлагал, гвоздей, пудры и сухой горчицы, но Ртищев за ненадобностью отказался. Тогда тот налил в мелкие глиняные чашечки, из каких пьют обычно китайский чай, коньяку с довоенной выдержкой. «За что же пьём?» И знакомец в ответ, не задумываясь, с толикой удивления в голосе: «А жизнь-то какая…» |