Книга Верхние и нижние, страница 118 – Галина Калинкина

— Нам Олег Львович не чужой, – томно протянула Ида, чем ввела в смущение обеих гостий. – И ведь какая нелепица, я там сегодня двоих выкупила и вчера одного. А о нём не знала… Еду, еду.

Гостьи спохватились, что, не подумав, отпустили колымагу: и самим не выбраться, и Иде не на чем ехать.

— У меня свой соловей-разбойник, мигом домчит. Девушка, буди соседа, – приказала Ида в приоткрытую дверь, откуда торчал чей-то любопытный нос.

На её слова в комнату ввалилась древняя старуха, зацепившаяся за порожек; где-то хлопнула входная дверь.

Агния принялась объяснять, как пройти в караулку, что придумать сказать солдатам. Ида посмотрела на неё изумлённо: не шутит ли.

— Мне калитку в воротах отворяют, сам комендант встречает. Приличным женщинам нехорошо с солдатами в караулках ночью оставаться.

Говорить, стало быть, не о чем. С улицы вернулась девушка, экипаж через минуту будет. Ида велела старухе развлечь барышень, им отсюда без неё никуда не выехать в час ночи. Вот приедет с Ртищевым, тогда на её экипаже и отправятся вместе.

— Ждите! Я мигом переоденусь и еду. И благодарствуйте, барышни, что ко мне обратились. Я ему должница, давно отплатить чем хорошим хотела.

Когда Ида уехала, простенькие часы с кукушкой прокуковали один раз. Старуха поправила гирьку, повозилась в юбках и уселась на деревянный стул-трон. Две девушки подали горячего чаю, быстро ушли, зевая.

Лампа и Огонёк пили чай, разглядывая гостиную, старуху на стуле и чёрные силуэты высоких деревьев за окном.

— Максимку Грибова, небось, знаю. Вы эвоные? Пожалел Калистратовну, дом ей завёл. А так бы я как бы?.. Иноче-то худо было б. Ида – чудо-стерва. Мне с ими хорошо тута, славные девки, вясёлыя, бядовыя. Мать моя знатохой по деревне слыла, от неё и я знала, но мало, не пользовалася, не любила энтого. В городе вапче забросила. А невестка, мово сынка-то жинка, прознала про то да пристала: скажи да скажи. Я и сказала. Мол, праздной останешься. Та и давай злиться, что так сказала-то. Да так воно и вышло. Не родила она мому сыну. При ём славно жили, а как преставился, так она мене и припомнила. И вытурила. Из маво же дома на Соломенной сторожке. Я прежде в светёлочницах ходила, ну, надомницей значить. Шила, подшивала, латала, штопала, вышивала, пуговицы опять же. Всё копейку приносила, не задаром жила. А тут нате. Вытурила, и всё. Скиталася я. Да болезнь обрела стыдную. Ну мене добры люди подсказали, есть суконна фабрика на Яузе-реке у Хапиловского пруда. Иди, Калистратовна, и заручись там с ихним сторожем, чтобы на хозяина тебе указал. Грибов-то, грит, старичьё не бросат. Селит стариков в фабричный приют. Неделю караулю, другую, а всё-то разминусь с им. Сынка евонного видела, баский, да не в папашу пошёл – больно нежный. А одним днём выскакыват сторож-то к воротам и знак даёть: глянь, бабка, вишь, двоечка с горки катит, пара пёстрая, вон уж и плюмаж, грит, голубый видать, тот самый; значить, там в коляске – хозяин-то наш, благодетель. Ну и встренулись мы. И вота тута я. И Максимка-то Грибов у Иды быват, навещат меня. Ида – чудо-стерва. Привезёт она вашего-то. Я подслушивала, усё слыхивала, привезёт. А до светёлочницы я на селе бабничала. Пока муж в город не перетянул. Мене уважали там страсть как. Подношения давали. Канешна, родами-то не всякая займётся. Да я и слова разны знала для праздных и непраздных. На койник, бывало, усажу, а под крышку яво спрячу разну траву, вовремя сорватую. Сидить, бывало, девица и не знает, чего сидить. А я под образа-то не посажу и в кутний угол не посажу. Разве что слева у двери. Слова нужные скажу, молитовки прочитаю. А потом подниму девку-то, травы достану и скажу, садися. Она как сядет – и провалится в ларь-то. Смеху бывало… Как закатимся… Отвар попьёт мой, каши бабьи поисть – и вот уже, гляди-ка, пузата к Троице. А нынче какой день-то? Ой, не Бабий ли день? Да я сёдни именинница. А вы, небось, обеи без подношения? Без пива, без кваса, без пирогов? И-и-и… Коли без подношения, и не выйдет у вас ничего.