Книга Верхние и нижние, страница 116 – Галина Калинкина

Спасов распорядился немедленно выпроводить барышень на улицу и близко не подпускать к зданию Алексеевского училища. Надо же, женщина с идеально красивой спиною – и враг. Велодог, естественно, не вернули.

Уходя быстрым шагом от сверкавшего всеми окнами здания Офицерского собрания, девушки заметались: куда, как им дальше по темноте. До трамвая далеко, да трамваи и ходят через раз.

— Лошадей надо нанять.

Время за полночь. А когда навстречу попалась всё та же колымага с не внушавшими доверия кучером и лошадкой, кружившими в поисках пассажиров, обрадованно плюхнулись на сиденье и велели везти обратно на Лаврентьевскую. Сперва бурно обсуждали переделку, в какую попали, и что «Спасов у них!». Потом замолчали, удручённые бессилием помочь Ртищеву. По пути встретили патруль из трёх человек с винтовками. Но, видимо, колымага с впряжённой доходягой и понурые сёстры милосердия не вызывали живого интереса – их не остановили.

— Ида! – вскрикнула вдруг Лампа, едва проехали патрульных на обочине.

— Да! И как я сама не догадалась?! Эй, возчик! Любезный, поверните-ка на Фортунатовскую, к лавке дамского товара.

Огонёк заметно повеселела.

— Лампочка, милая, ты намного сообразительнее и смелее меня, вот такое у меня о тебе мнение.

— И это всё?

— Ну, ещё немного железная.

— Как это?

— С металлическим привкусом.

Дневник отлучившегося

По грустному поводу собралась на днях вся наша грибница – Лещова вызволяли. Как приятно сердцу видеть всех вместе! И прислуга лицами светилась. Так иной раз неприятности непостижимым образом оборачиваются радостью.

Если Глеб с Манечкой решатся от нас уйти, пойму их, быть в услужении, беспрекословно подчиняться не всякая натура выдержит, тем более когда перед ней замаячила непознанная свобода. «Тяжело быть упаковочной соломой вокруг фарфорового сервиза», – говорит циник Спасов. Но я услужающих никогда не притеснял. И вживе представляю, понимаю тех, кто своего дома не выстроил, кто бездетен, кто холост, кто не плодороден. Праздную женщину понимаю. И Тасю-Козочку понимаю, беспомощную. Никогда не пойму тех, кто не умеет любить. Прожить жизнь, не будучи ни разу в искренней любви?

Секретаря Ртищева я раньше не понимал. Лампу не понимал. И тех лицедеев из её «вертепа»: судейкиных и кузминых, толстых, сомовых и добужинских лучше вдруг понимаешь из наступившего времени. В их арлекиниаде чувствовался нынешний балаган со зверским лицом. Мне прежде те казались бездушными, а механическими людьми вышли другие – нынешние предводители. А шуты вышли мудрецами, что кривлялись лицами и, как кривыми зеркалами, отражали искажения действительности вокруг. И ведь никого не умудрили, не спасли, и сами вряд ли спасутся. Собирали злую красоту, ёрничая, и в том красивом зле потонут, сердешные.

Бездушными механизированными людьми оказались трибуны, пришедшие на смену, люди коллективного будущего, кому декадентствующие шуты-балаганщики расчистили путь, обрушив веру в устои, в самодержавие, обсмеяв и оплевав прежнее.

Заходил Ртищев, чтобы сказать: «Ехать вам надо. Москва теперь разобранная на части, на случайные вещи». Я сперва не понял его. Не сообразил, откуда те «случайные вещи». А как он ушёл, догадался: Москва ведь нынче – склад свезённых вещей, какие выдают бесплатно. Люди исчезают, как вещи. Кровавая пачкотня грядет. И пачкуны наготове.