Книга Верхние и нижние, страница 117 – Галина Калинкина

Теперь что же, ходить на службу в собственную мануфактуру под названием «Освобождённый пролетарий», где делами заправляют каторжники-братья Асинкины? Отмечаться в контрольном столе учёта? Спрашиваю, кто вас уполномочил, учётчики? Говорят: самовыбранные. Выслушивать мою правду они не станут. Прежде я умел вести своё суконное дело и содержать тысячный штат, а при новой власти потомственный почётный гражданин, поставщик Двора Его Императорского Величества подвергнут сомнению, отставлен. Так решает комиссия. Что за комиссия? Да самовыбранная! Сработали скоро, как и положено при пролетарском режиме: вынесли и постановили меж собой, на троих. Четверть часа, и решён вопрос векового дела по производству ста пятидесяти сортов ткани. И как не восхититься комиссией: решают чужое, как своё, полностью убеждённые в собственной компетентности. Щёлкают по носу фабриканта, контролёры. На что опирается их нахрапистость? На слово: «можно». Ещё два года назад, нет, полтора, да ещё год назад никакие решальщики никакого стола контроля фабриканту не придумали бы. Даже самовыбраться бы не смогли. Их бы освистали свои же, их ровня из цеховых зашикала бы. И на что же встарь опиралось рассудочное поведение? На слово: «нельзя». Вот и вся разница. Разница в воздержанности и вседозволенности.

Тьфу на них, управляльщиков-дилетантов, потерявших головы в угаре свобод. Не отстоять мне фабрику с таким-то рвением контролёров. А налоги-то вздули несусветно. И банки скоро лопнут, не окажут взаимопомощи. Жмут, жмут со всех сторон. Вон газета «Новости дня» пишет: «Известный миллионер Александров за скрытие прибылей в размер 25 000 руб. оштрафован на 1 миллион рублей революционным трибуналом».

Новое варварство занимает все мысли, всё время дня, все разговоры, все сны ночи. Время циников. Время дилетантов. Время инстинктов. Прихожу к выводу, что в человеке ген разрушения мощнее, насыщеннее гена созидания. Не знаю, отчего так заложено. Но не кроется ли тут ответ на извечный вопрос: в чём смысл жизни? Может, в том, что всякому внутри себя поменять эту плотность. Тогда и мир поменяется. Хочется стать динозавром. Вернуться к истинам. К истокам. К норме. Обрыдшее прежде, обесцененное скептиками, вдруг становится таким необходимым, нужным, неотпускаемым. А новое, вроде того «Советы – набат народам», – мне лишнее.

Несёт, несёт, куда нас всех несёт… Дню не хватает времени. Идёт мощное красное излучение. Может, оно и к лучшему, освобождение моих рук, моих мук? Будь по-ихнему, фабрика теперича послужит народу. Так раньше-то она кому служила? Если ваш ответ: мне одному – врёте.

В магазине дамских товаров свет на ночь погашен. Подъехав, растерялись. Улица глухая, длинная, как оторванный от пальто города рукав. Но возница подсказал: глядите, на мезонине-то свеча горит, ктой-тось вечеряет.

Дверь отворила девушка с испуганными глазами, не хотела впускать – у них все здоровы. Но объявилась хозяйка, и недоразумение выяснилось. Ида извинилась, что встречает их в домашнем капоте. Но вид её извинений не требовал: тонкость гипюра даже Агния оценила, не особо разбираясь. В полумраке, при одном подсвечнике-трезубце, Ида выглядела моложаво. Девушки разглядывали её, на секунды забыв, зачем пришли. Оказалось, она знает их обеих: дочку Максима Андреича и жену Ильи Максимыча. Мягче и приветливее обращалась к Агнии Максимовне. Когда выяснилась причина ночного визита и Евлампия Павловна принялась рассказывать про своего секретаря, Ида оборвала её.