Книга Голое поле, страница 72 – Галина Калинкина

Голос отца во второй раз звучал трагически непонятно. Корней Гаврилыч удивлял. Но какова причина смелости?

— «Враги человеку домашние его», так и есть. Не врет Библия. Вот враги мои сидят за столом моим. Кто из вас заработал? Кто к покойникам ходит в гости? У кого волосы в паху со страху встают? Кто с циркулем по черепам мертвецов лазит? Кто челюсти подвязывает? Кто в дом капитал несет? Ты? Ты? Или ты?

— Папаша, вы супруги моей собину спустили, что ейный отец ей выделил перед нашей свадьбой. Верните теперь Филиппу, коли тот женится.

— Да ты ополоумел, что ли, Корней? На тот надел, что ей выделили, мы землю под мастерскую купили, сарай, инструмент. А гипсу я сколько трачу? А формалин? А медь, а бронза для отливки? А проволока? А нитка?

— За все это вы получаете с покойников. И мое жалование…

— Ты денег моих считать? Денег моих?! Ты, служка-голодранец, почтмейстер зряшный. Жалованье твое не покрывает расходов в «галдарейке». Кормлю вас всех, дармоеды.

— Почта дело увлекательное. В ней много неизвестного накопилось. Есть тысячи писем, которые никуда не дошли и не нашли своего адресата после катастроф и катаклизмов. Надо с тем разбираться. Я чувствую своим долгом… миссией…

— Брось речи сумасшедшего. В «желтый дом» сдам.

— Папаша, – вкрадчиво вклинился Филипп. – Я ли не отдавал вам прежде, что умел заработать? Я ли не собирался и десятницкую получку в дом нести? Заберите слово дармоеды.

— Ну, ну, не гоношись… Погорячился, вылетело. Но ты же нынче собираешься отделяться, так ведь? Или сюда невесту приведешь? К нам некуда! А отделяться, так и кусок себе запросишь, и заработок твой на стороне оседать станет. Так, так, спрашиваю?

— Так. Да не так. Идея у меня. Невесте нужны доказательства.

— Что? Дурные вы какие-то. Доказательства чего? Не пойму.

— Состоятельности. Сюда ее приводить не стоит. Но вот счет в банке… Ведь у вас есть счет в банке… Ну, не под подушкой же вы капиталы храните?

— Ты под подушку ко мне залезь, Филипка! Тебе дай, так и Корней попросит, дайте сыну.

— Так вы и дайте сыну, отец. Прошу, Филиппу дайте, – взмолился Корней Гаврилыч.

— Вот, вот, видишь? Блудные сыны.

— Блудные, да не блудливые.

— Что не то съел нынче, Корней? Ах, разорение мое при жизни… Собирал рублик к рублику. И все раздать? И вы же меня тогда, голого, с «галдареек» взашей. Кому нужен буду без денег?! Мое слово – ничего не получите оба. Пойди-ка, потрудись десятником, заработай себе на свадьбу, тогда и женись.

— А невесту мою в Париж увезут, да? Пока я стану дожидаться смерти вашей, выдела капитала от покойников или пока буду свою получку собирать. Так прикажете?

— В Париж? Кто у тебя в невестах?

— Дочка управляющего моторным заводом «Гном-Рон».

— «Гном-Рон»? Наслышан. У них капитал серьезный. И что же, согласие от родителя есть?

— Нет, пока с невестой не уговорился. Доказательства, говорит, предоставь, тогда обручимся.

— Шельма ты, Филипка, шельма. Вона кого окрутил. Весь в бабку, ах, рано померла дура. Будут тебе доказательства. Будут! Выкладывай свою идею.

«Г.И.Х.С.Б.п.н.

И снова я в болезни, в горячке, чему обязан видениям. Иссушат они меня, право слово, иссушат. Наследников князя я полюбил более прежнего, помятуя о предстоящих им испытаниях. И вероятно, так жалостливо смотрю на них, что вызываю недоумение взамен издевки. Должно быть, они принимают меня за тронувшегося умом.