Книга Голое поле, страница 216 – Галина Калинкина

А когда к трем часам ночи их отпустили и оставили одних в комнатке Родиона, Женя любовалась на него, молча мотавшего головой: нет, нет, не может быть, нет, не верю. Женя целовала ему крепкие худые руки. Родион прятал руки за спину.

— Умыться не дали, едва ополоснул. Вот сейчас смою строительную пыль. И вы все мне расскажете. Три года, милая, три года…

За матово-стеклянной дверью душевой шумела вода. Родион вслух повторял: три года!.. Мылился, громко фыркал, брызгался… А она перебирала, Господи, о чем же рассказывать, про смерть отца? Про украденное пальто? Про переменившегося брата? О предательстве Зоси? О явившемся в бордель Удове? О разоренных виноградниках и пропаже тетки? Об отобранных домах: на Преображенском Камер-Коллежском и в Партените? Про красную Россию, где «закапка воском полок» есть улика веры?

— Не уходите! Вы тут? Скажите же мне: вы тут? – звал Родион через шум воды.

Женя спиной упиралась в дверной косяк, оглядывая скромную обстановку: идеально заправленную кровать, саквояж под стулом, синий кувшин для воды, на крючках макинтош, белую сорочку, на подоконнике зеленую фарфоровую чашку и иконку. Повернулась на его голос: «Тут, тут!» В щель открывшейся двери сквозь пар видела бронзового загара тело с белыми участками ниже поясницы, очерк высокого лба, открытого от волос водою, худые лопатки. И знакомый волевой профиль. Родион зажмурился, смывая мыло и подставляя лицо под струи. Его властное вторжение в ее жизнь несколько лет назад, когда он говорил, что знает все за них двоих, выходит, и есть то счастье, какого ждешь, не признавая.

Душ умолк, Родион, стоя перед зеркалом в брюках и босиком, намыливал кисточкой скулы, смешно надувал щеку под бритвой и улыбался Жениному отражению. Торопился, порезался, кровь тут же расползлась по бороздкам кожи, как русла рек по суше. Лишь гладко выбрив подбородок, вытершись досуха и будто одернув форму, пружинистой походкой он вышел к ней в комнату. Не как иначе, офицерская привычка держать себя.

— За окном так тихо. Почему сейчас нет урагана? Я бы обнял вас, Женечка, вынес из-под ливня на руках и спрятал бы в безопасности.

— Как Феликс обнял Ирину под звук стекла?

— Не заметил. Я смотрел на знакомую фигурку. С высоты вы еще меньше, чем сейчас. Зяблик мой, «хьют-хьют, чирл-чирл».Вы не пугливая птичка, нет.

Он наклонялся к ней, смеялся, беря ее запястья в кольцо своими сильными пальцами. «Кольцо» свободно «ходило» вокруг запястья и там еще оставалось место. Она целовала его в брови, висок, в ранку на щеке. У них сейчас не вышло бы заснуть на роскошном ложе меблированных комнат, а на узкой кровати холостяцкого жилья совершенно не казалось тесно. Женя чувствовала твердое, тугое тело рядом, горячее дыхание и снова ловила губами его руки, плакала. Он плакать не разрешал, смеющимися глазами близко смотрел на нее. Она чувствовала себя бумажным змеем, веревка которого натягивается все туже и туже. От шампанского кружилась голова, и Жене казалось, будто она сделалась планетой, вращающейся на его влажной ладони. Затихала, держа равновесие, как пыль в предвкушении дождя. Вращенье вовлекало в свой вихрь все: и Вселенную, и комнату, и их вдвоем, и синий кувшин, и зеленую чашку на тарелке. И простые вещи, окружающие жизнь, вдруг обретали смысл сокровения, а двое – по галактике блуждающих – он – ось и она – планета – в точке кипения пересекались, плавились, распадаясь на атомы. И плакали. И летели дальше, крылатые. В полете, в головокружении, теряя вес и зрение. А возвращались в комнату уставшими и незрячими, всматриваясь в горячую темноту. И, приземляясь время от времени, засыпали намертво темя к темени. И счастливы были спящими или снилось, что были счастливы?..