Книга Голое поле, страница 217 – Галина Калинкина

Под утро он застонал во сне. Она сказала ему: «Спите, спите, родной!» И он снова мгновенно уснул, как доверчивое дитя, но с опечаленным навсегда уже лицом. Крепко проспав всего с час, Женя тихо поднялась первой, боясь разбудить и унося прочь что-то свое, о чем он не знал, а она в чем уверилась, гадая: кто же будет, сын или дочь? За окном в квадрате двора никого не увидела, рано. Неужели вид подстриженных кустарников регулярного парка, портиков крыльца, окон-портфенетр^[54], вид упорядоченности и многолетнего не разрушаемого почитания мира станет видом ее повседневной жизни? Не сжилась она с Парижем. Здесь другое солнце. За спиной скрипнула кровать, и Женя бесшумно, на холодных пальчиках, как девчонка, застигнутая за подсматриванием, пробежала от окна до постели.

— Ты стонал ночью.

— Души схороненных подступаются. Убитых большевиками.

— Ты простишь им? Если ты не простишь, мне придется простить за нас двоих…

— Я отодвинулся. Жить в том не хочу.

— Мы вернемся?

— Когда-нибудь.

— Скоро?

— Скорее бы. Мне нужно в Александров.

— Мы будем счастливы?

— Будем. Но жить станем, помятуя об опрокинутой родине.

Родион привстал, опираясь на локоть, и рассмеялся:

— А диваны-то я перетягивать не умею…

* * *

Мужчина средних лет, в среднем костюме, по которому трудно понять присяжный поверенный он или интендант, штатский или военный, мужчина, рано потерявший былую красоту, ждал женщину.

Мужчина ждал женщину. Мужчина ждал. А она не шла. Он ждал. А она все не шла. Он из-за нее перегнал деревянную жужжащую муху через границу. Он преодолел расстояния в несколько стран, чтобы найти ее.

Мужчина расстелил постель. Разгладил холодную простынь ладонями, подтянул по углам – ни морщинки. Подушки и одеяло убрал в шкаф. Погасил верхний свет. Тьма не воцарилась, в печи догорали угли.

Мужчина включил ночник-бра. В зеркале зашевелились тени. Налил воды в прозрачную вазу, в воде задрожали золотые ангелочки-амурчики, нацеливаясь стрелами. Цветы в воду не поставил. Цветов не было.

Мужчина зажег свечу на комоде и принялся рыться в выдвинутом донельзя ящике. Достал крошечные камешки, сложил их пирамидкой в медной пепельнице-змее, поджег свечою. Понюхал пальцы. Тени из зеркала перебрались на его лицо. Мужчина выволок подушку и одеяло из шкафа. Дверь шкафа взвизгнула, будто ей прищемили кожу.

Мужчина выпил воды из вазы. Цветы не поставил. Цветов не было. Улегся на простыни навзничь. Скинутые разношенные туфли, носок к носку, выстроились в афронт. Ступни из-под обмякших брючин уставились в потолок. Шнурок бра с ромбом на конце напрягся, вытянулся и погасил свет во всем мире и в комнате. Тьма не воцарилась, угли тлели.

Мужчина ждал женщину. Женщина все не шла. Она и раньше не приходила по первому зову. И теперь заставляет себя ждать. Когда она била тарелки, царапалась, кидалась на него с кулаками, ему казалось такое поведение вполне естественным для ее типа. Но пришлось смириться с новым унижением: делить ее с другими.

Снова понюхал пальцы и сложил руки на груди. Камешек раскуривался и его дым вбирал в себя комнату. Где-то били часы, но их боя не было слышно. Тени в зеркале исчезли. Женщина опаздывала. Вежливый ветер открывал форточку и закрывал за собой.

Угон аэроплана и перелет из качинского аэродрома под Севастополем произвел фурор при посадке на турецком берегу. Наконец его заметили. Пресса, интервью, вспышки магниевых ламп, треск пистонов, портреты в газетах с подзаголовками: «Красный пилот оставил Совдепию в дураках», «Авиатор оставил большевиков с носом», «Русский медведь нарушил границу». Ему хорошо заплатили. Он был почти счастлив: ну как же, правнук фурманщика и такая сенсация. Через газеты она и отыскала его. Нашла сама и клялась в любви, когда он сорил деньгами. Охладела, как деньги кончились.