Книга Голое поле, страница 213 – Галина Калинкина

Сколько проспала – непонятно, но сквозь сон ощутила, чьи-то руки через сорочку больно ущипнули ее за сосок. Женя закричала, вскочив на постели. Тут же зажегся свет прикроватной лампы. В мужчине, державшем шнур от бра, Женя узнала Удова. Оба в первые секунды недоуменно всматривались друг в друга. Женя закрылась руками крест-накрест и, спрыгнув, пробежала босиком до стула накинуть Зосин халат. Филипп провалился в измятое кресло.

— Не думал увидеть вас, Вепринцева. Прождал чертовку Бочинскую три дня, она так и не явилась, как условились. И это когда я все больше от нее завишу. Мимо мадам Леони не пройти, она имеет наглость требовать с меня денег! Поднялся по пожарной лестнице на балкон и вуаля. Где Зося?

— Ее нет здесь ровно три дня.

Удов вскочил. Женя боялась спросить, откуда он вдруг взялся во Франции. Ждала, сейчас в воздух полетят предметы: шкатулка или баночки с кремом. Филипп делал резкие жесты, из каких сразу видишь угрозу: человек не в себе. Он сильно подурнел, облез, гладко зачесанные назад волосы и глубокая вертикально прорезавшая лоб морщина придают ему возраста. Но Удов быстро остыл, снова опустился в продавленное кресло, прихватив под полу пиджака шкатулку. По всему видно, он здесь не впервые.

— О тех двух, вашем братце и втором слышать не желаю. Надеюсь, им так же несчастливо. Лучше скажите, как вы в Женвилье очутились. Бочинская ни словом не обмолвилась. Вы хотя бы знаете, что это за дом?!

— Дом мадам Леони для белошвеек.

Филипп смеялся так, что не будь внизу музыки, на его смех сбежались бы все обитатели особняка. Жене подумалось, что-то нездоровое есть в том смехе, как в смехе делириков.

— Вы всегда были дурой, Вепринцева, непроходимой идеалисткой. Ваша наивность неприлична. Своим доверчивым отношением к миру вы ставите других людей в неудобное положение, подчеркиваете их несовершенство. А это обидно и чревато. Вы что, не понимаете, куда попали?

Жене вдруг стало предельно ясно, о чем ей втолковывают. И внутри неприятный комочек запрыгал мячиком туда-сюда, туда-сюда, от горла в пах и обратно от паха под горло. Действительно, дура, с ней до поры осторожничали, она не разгадала. Принялась лихорадочно одеваться в присутствии чужого мужчины; тот равнодушно отвернулся. Тут же вскочив, широко открыл дверь на балкон, сунул в карман платья девушки две купюры, тотчас одну вернул себе. Глядя на ее платьишко, отдал свой плащ. По скользкой лестнице Удов спускался первым, подавая девушке руку; сыпал косой, щипкий дождик. Узел из рук Жени не взял, но купил ей билет.

В поезде до Парижа долго ехали молча, Удов уставился в одну точку в полу и заметно играл желваками. Большие пальцы его рук выгибались в обратную сторону, противно торчали крючками. Женя ни о чем не спрашивала, но ее спутник вдруг громко произнес.

— Пустая комната, как здесь говорят – présent для мадмуазель Бочинской.

И опять она из осторожности не спросила, как он попал во Францию.

— Всюду тащусь за нею. Макаронная любовь. Ненавижу!

Женя про себя усмехнулась, как забавно: кто первым надсмеялся над ее девичьей гордостью, нынче спас ее от других унижений. Рядом ее первый мужчина, и она ничего к нему не чувствует. Крупно задуман, да мелко исполнен. Между ними расстояние не в один узелок, а в несколько узлов, миль, верст, в несколько стран и световых лет, в несколько «нельзя» и «можно», «да» и «нет». Она вдруг ощутила, как близко ангел-хранитель подвел ее к несчастью. И вовремя дал увидеть тот ужас, какой мог бы случиться.