Книга Голое поле, страница 176 – Галина Калинкина

Спирт на голодный желудок заставил быстро захмелеть, размягчил мышцы. На ослабших ногах не получалось уйти проспаться в избе. Голова закружилась, Родион прислонился к плечу Кострицына, разговорившегося с балалаечником. Прикрыл глаза. И вдруг нахлынули, будто только того и ждали, воспоминания об астраханском мираже. Уйти бы, да ноги растеряли силу.

Мимо проходят войска на марше. Вблизи, из-за кучности, фигуры людей видятся одной серо-зеленой размытой массой, кое-где с вкраплениями белых, забрызганных пятнами тряпок. В воздухе гул: смешение нескольких сотен ног, приглушенные голоса, бряцанье оружия. Поражала невероятность происходящего, откуда тут сейчас столько войска, побитого и отходящего на позиции? Происходящее невозможно принять за реальность, в то же время ничего отчетливее прежде не видел. А далеко впереди подрагивало в воздухе мелкой рябью марево, уводя солдат за край горизонта.

— Романыч, Романыч, ты чего? – Кто-то положил руку на плечо Родиону.

— Люди. Солдаты. Фейерверкеры и саперы.

— Эка невидаль… Взаправду?..

— Трехлинейки видел, тесаки, шашки. У офицеров погоны и околыши черные – инженерные части. А где Крахмалов? Купец?

— Ребята, кто тут из купцов будет?

Вокруг костра загоготали.

— С кем воюете, Тулубьев?

Капитан Кострицын в полушубке с барашковым воротником-стойкой осторожно высвободил плечо из-под склоненной головы Родиона. Тот наконец широко раскрыл глаза: сквозь дым на него смотрят его ребята из Инженерной роты. Видно, учудил чего в дремоте.

— Кричал? Вы бы сразу разбудили, Алексей Никич.

Около пяти лет Тулубьев в армии, где постоянное присутствие людей, не скроешься. Мужской мир, грубый, прямой, болезненный, ожесточенный. И ни минуты одиночества. Человек должен бывать наедине с собой. С собой – это с Богом. А всюду оставаясь на людях, год за годом, человек становится изломан, надорван, ложен.

Балалайка тренькает. Подчасок сменился, но и новенький караул заглядывает к костру. Картежники собрали толпу, банк их растет. Звезды встали по местам. Выкатился лунный камень. Капитан подбросил полешко, не давая огню гаснуть.

— Уходят годы, а время не убывает. Время, знаете ли, реликтовое дыхание земли. Оно иногда замедляется, спрессовывается, попадает в воздушную воронку, по кругу ходит, и нет ему выхода, – приглашает к разговору Кострицын.

— Меня не пугает то, что мы сделали. Меня пугает то, что предстоит сделать, Алексей Никич, – делится своим Тулубьев.

— А что останется, когда не останется ничего? А, Родион Романыч?

— В ничего я не верю.

Они с Кострицыным обращались друг к другу то на «вы», то на «ты», сбиваясь от многих сблизивших их эпизодов жизни. Делились про семейное, знали, как зовут домашних. Вместе ждали писем. Но почта на фронтах братоубийственной войны – из разряда чудес. Кострицын имеет двоих детей, девочек-погодок. И бывает, ночью зовет свою женщину: Лия, Лия, укрой, холодно. Как схоже с тем солдатиком с рязанщины.

Оставленные чужим вниманием, вдвоем на липовых чурбачках у костра, от разговоров про дислокацию и развал в корпусе перешли к разговорам о семье, о женщинах; самые сладостные разговоры о доме – хотя от них потом сердце печет.

— Бессонница замучила. А дома так отчаянно спалось. За что держаться?! Разве за ненависть. Но тут требуется накал, превышающий и страх, и милосердие. Не думать о грехах, простятся! Порвать все личные привязанности. Знать, за что воюешь. И не закладывать на ум возвращение домой. Армии отдаться с головой. И отомстить каждого, – напирал ротный.