Книга Голое поле, страница 174 – Галина Калинкина

Молодые нынче очень молоды; среднего же возраста люди значительно постарели – военное время накладывает отпечаток трагичного на лицах и душах. И нынешние люди проживают сразу несколько жизней вместо одной своей, обывательской и мирной. Сперва жизнь довоенная. После – война с германцами. Потом время переворота и безвластья. И вот теперешняя эпоха конца разброда, в которой все разом сделались жителями нового времени, все перековались, все выбрали себе расходящиеся стёжки-дорожки. И хотя давно нет весточек из дому, но примерно можно представить, кто где. Мать благополучна при дочери и зяте, зять по нынешним временам – большой человек: заведует городской канализацией в красной конторе. Племянника водят в детские ясли. Старое письмо из дома догнало в Новочеркасске. Доктор Вепринцев, должно быть, все воюет со своими пациентами, свято веря, что можно вылечить делириков. Валентин, наверное, по десятницким делам служит на железной дороге. Нет и мысли, что он воюет по другую сторону, хотя подобное случается: то и дело от кого-то слышишь: деверь, брат, друг, сосед, знакомый в красных ходит. Об Удове и думать не хочется, однако можно предположить, что устроился в советскую контору на выгодную должностёнку, сидит в присутственном месте за столом, доволен отражением своего завидного чуба в зеркале. Если бы, например, друг Валечка Петров – Апостол Петр, Боже, какое давнее, полузабытое прозвище, вдруг запутался бы в происходящем и принял красный катехизис, его можно было бы усовестить. Но переубедить Удова не возьмется, должно быть, никто, поскольку в системе координат Филички нет присяги прошлой эпохе. А есть нейтральное неприсоединение, выжидающая позиция, кодекс приспособленчества. Но более всего тоскливо думать о Женечке. Оставил ее, хрупкую, в красной стране, в сумасшедшем доме. А когда прошедшей осенью Деникин со своими войсками и Мамонтов с конницей пододвинулись к самой Москве, дошли до Орла и дали надежды на высвобождение новой столицы, то как пело сердце от намечтанной встречи с Евгенией. Думал, потом и они по следам Деникинских дивизий войдут в город, он придет на Преображенский Камер-Коллежский за женою и повезет ее знакомиться в Зарайск.

Рухнуло. Поход на Москву провалился. Откатились. Что не так вышло, изучат генштабисты. Самих же «чернопогонников»-марковцев, в войсках которых служит Тулубьев, зимою сильно потрепало в боях с красной конницей у станции Иловайская. В декабрьском сражении Марковская дивизия понесла поражение сразу в нескольких населенных пунктах на большой протяженности линии фронта, чуть не была взята в кольцо, лишилась трети личного состава убитыми и трети, взятыми в плен. Почти три недели они «залечивают раны» под Ростов-Доном в сельце Литвиновка. Ростов нынче «белый», но сколько ему таковым оставаться? Марковцы в погонах черного бархата с золотого тиснения буквами «Г. М.» ожидают «на зимовках» дальнейших приказов верховного командования Добровольческой армии. Вот моторный привод приведет в действие аппарат Юза, застучат черно-белые фортепьянные клавиши, и поступит по ленте войскам распоряжение. Распоряжение судьбами по прямому проводу. И всем ясно: рано или поздно грядет отступление на юг.

Из Ростова доносились сведения об обычной городской жизни с варьете, ресторациями, с предпочтением мюзик-холла театру, жизни с шапито и газетными скандалами. В Литвиновке жилось провинциальней; из развлечений – один полковой оркестр, и тот играющий походные марши для поддержания самообладания в войсках. Население привыкло к нахождению регулярных войск, с которыми связывало чаяния на мир. Инженерный взвод занимал шесть крайних домов, наравне со всеми нес караульную службу и помогал местным в колке и пилке дров, расчистке улиц от снега. Зима стоит мягкая, с перламутровым солнцем днем и слабыми лунами по ночам. С улиц народ расходится ближе к ночи, вечерами жгут костры, у костров собираются вперемешку кавалеристы, саперы, телеграфисты, фуражиры, артиллеристы, квартирьеры, обозники, санитары. Первое время больше молчали, скупо перебрасывались фразами, курили, понурив головы, отогревались. Постепенно отходили от ужаса поражения в последнем сражении у Иловайской, Горловки, Алексеево-Леонова. Помянув погребенных, кому недавно вкладывали восковой крестик в руку, изумлялись собственной счастливой планиде – сызнова Бог спас. И язву позора заговаривали пустой болтовней, бестолковицей, шутками, пересудами о бытовом, мечтаниями об отмщении и одновременно о первом мирном дне. Но все разговоры выдавали непрочность положения, ни одно обещание более не казалось исполнимым.