Книга Голое поле, страница 178 – Галина Калинкина

— Почту за честь. Но мы с тобою жить останемся. Дело к концу идет, Алексей Никич. Армию, понятно, станут выводить в Крым, а там морем и в Константинополь.

— У меня морская болезнь. И брюнеток не люблю.

Родион улыбнулся.

— А кем бы вы, Тулубьев, стали в эмиграции? У меня оригинальное впечатление, что в конторщики пошел бы, в похоронное бюро – нет. В таксисты, в кочегары, в трубочисты – да, пошел бы, в слесари, плотники, лесорубы – с радостью, а в швейцары, официанты, кладбищенские сторожа, нет, увольте. Лучше на паперти быть оплеванным, чем чаевые собирать.

— А что мне думать? Я – архитектор. Неужто не сгодился бы?

— Кто же возьмет на престижное место чужака?! Интеллигентный заработок нам не доступен. Нет, придется с низов. Вот я бы пошел афиши малевать. Оформил бы журнал смешными картинками.

— А умеете?

— Нисколько. Но в буфетчики или в зверинце прибираться – это успеется. Дамских собачек выгуливать тоже не мастак.

— Черная работа не всегда постыдная, Алексей. За лошадьми навоз убирать…

— О, возле лошадок это мечтание… А мог бы и метеорологом, сиди себе, наблюдай за тучками… Но нет, Родион, ждет нас на чужбине тяжелая и грязная работа. От черной работы, с низов, иногда и не оправиться. Снимет с нас стружку времечко.

— А я бы мог геодезистом, сто тысяч раз брал магнитные азимуты буссолью^[50], нивелиром отбирал высоты. И по дереву вырезаю, штукатурить могу.

— А сапожником сумели бы? Вот сапожник, сами знаете, на фронте первая специальность, прилично монеты можно сколотить, починяя. Нынче прочная обувь – нещечко. Но сам я больше к умственной сфере имею притяжение, мог бы читать анализ, введение в математику. А подметку приклеить не способен.

— Хорошо, господин капитан, что командиры не слышат и солдаты. От одних гауптвахту бы заработали, а других зазря разлагали бы. И так солдатики наши в больших сомнениях и безрадостно смотрят.

— Твоя правда, к чему это мы себя на эмиграцию уговариваем? Отчаялись?

— Готовность к проигрышу – не отчаяние.

— Говоришь, не веришь в ничто. А если бежим, что там будет? Если бежим, что тут останется? Кто? Те скудоумные каннибалы?! Стыдно, ой, как стыдно мне, Родион…

Кострицын стянул с головы смушковую папаху и лицо в нее спрятал, хлюпая, будто давясь рыданиями. Но тут же отнял папаху от лица, по сторонам огляделся, не заметил ли кто его слез, и закашлялся для виду.

Тулубьев не знал, чем утешать.

— Я вот зачем думаю, Алексей Никич. Пройдет мороком испытание, выпавшее стране. Лопнут красные, как пузыри на лужах в долгих дождях. И выйдет солнце, пошарит по земле. Где Россия? Нету? И тут мы должны объявиться. Есть, есть, вот она!

— Россию обратно привезти? На турецких фелюгах?

— Нет. Из ладанок достать. Из-за пазухи. Сохранить, понимаешь? Как крест нательный. Не дать им затоптать. Вылелеить ее, – родину.

— Ах, Родион, друг, если бы я мог так верить, как ты. Вылелеить?..

С Кострицыным они давние сослуживцы: встретились на Германской, но тогда близко не знали друг друга, приписанные к разным ротам одного полка. А сблизились в Добровольческой. Кострицын старше Тулубьева на десяток лет, имел за собой заслуги, мог бы ходить в иных званиях. Но за странность характера и вольность взглядов застрял в штабс-капитанах. Он умел разговаривать со всякими чинами, с крестьянами, погонщиками, хозяевами постоялых дворов, у кого и угла на ночлег в разбухшем обозами селе не выпросишь. А Кострицын раздобудет отдельную комнату, куда по своему желанию созовет симпатичных ему однополчан на обед под беседы. При том сам Кострицын не на секунду ни ловкач, а, скорее, филантроп и добродей. Всякой собаке поклонится и всякой коняке гриву поцелует.