Книга Голое поле, страница 161 – Галина Калинкина

— На сколько могу видеть, из самоверов в ЧК?

— Аккурат в точку! Беспристрастный рок беспрестанно тасует карты.

— Я не делал себе иллюзий… Но действительность превзошла. Плюсквамперфект.

От стола у окна угрожающе урчаще донеслось: «А старик-то – контрик! Как есть контрик. Подрывает!»

— Не волнуйся, товарищ. Доктор – мой старый знакомый. Мы поговорим, не мешаем если. В курсе, почему вызваны? – строго спросил Тюри.

Доктор мотнул головой. Тюри продолжил.

— Вот интеллигентнейшие интеллигенты всегда так. Будто божьи коровки. А притом дело свое знаете. Офицеров кто прятал в Доме трезвости?

— Ну, помилуйте, то раненые немцами. Четыре унтер-офицера, – оправдывался доктор.

— Знаем, что унтеры. Но то было несколько позже того. Прятался у вас и другой офицер. Царский. Где он теперь? Петров с Тулубьевым в сговоре?

— Да разве же я говорил такое?!

— А как подумать? Что у вас там вышло-то? Товарищ Липкий докладывал. Буза! Враждебная манифестация персонала. Коммуну трезвенников создавать отказались?!

Доктор не успел ответить. Тюри вдруг задорно рассмеялся.

— А гравюру с камышиным котом и марку с Васькой-Босоножкой это я спер. Здорово староверы в картине царя Тишайшего протянули, а? Сыграли с царем в кошки-мышки. И какой он Тишайший, расколол страну надвое. Мог бы я те вещички честно-благородно возвернуть. А нету, ни гравюры, ни марки. Пропил. У вас-то я тогда в завязке пребывал.

Опять раскатисто рассмеялся. Что же они все так оглушительно и развязно смеются, подумал доктор. И смех какой-то неприличный, словно конь на площади ссыт.

— Забирайте неправомерно конфискованное. Неуказанное в протоколе. С перегибами на местах юное пролетарское государство борется.

Тюри выложил на столешницу трех обезьянок: Ивадзару, Кикадзару и Мидзару. От окна слева послышалась брань, человек в форме дергал лицом и матерился на щуплого посетителя, так сильно поникшего плешивой головой, что казалось, голова перевесит все тщедушное тело за собой с табурета на пол.

Тюри зажал одну ноздрю, шумно высморкал другую, целясь в урну – не попал; тут же склонился к доктору и доверительно прошептал, указывая на сослуживца в форме:

— Синдром Туретта. Патология. Неизлечимо.

Посмотрел на третьего у шкафа с распахнутыми дверцами, невозмутимо сшивавшего бумаги в дела, и снова доверительно произнес.

— Тот в архив досье собирает, там и на вас есть. Тихий, но фанатик. Хотя и здоров с виду. Вам ли, доктор, не знать, здоровых людей ни есть, есть с неустановленными диагнозами. Все врут. Все на фу-фу. Чистейшее арапство. Кто же захочет прослыть психом? Но бумага не врет. Здесь тоже есть «истории болезни», «скорбные листы» – протоколы допросов. Нас с вами не будет, а досье сохранятся и всю правду расскажут, как молодое большевистское государство преодолевало неприятие, ненависть, как перековывало заблудших для их же лучшей жизни. Вот однажды приехала ко мне родня с Сахалина…

Три четверти часа утомительно говорили, причем ходя в рассуждениях по кругу, пытаясь доказать друг другу, перетащить на свою сторону, теряя аргументы и логику. У стола возле окна менялся четвертый допрашиваемый. Человек у шкафа все сшивал документы в дела.

— А коммуна-то трезвенников братца Ивана Чурикова к нам примкнула, к новой власти, да. Вместе со своими тракторами и инвентарем перешла в «Красный семеновод», – хвастал Тюри.