Книга Голое поле, страница 160 – Галина Калинкина

— А ты, скудельник, вот прямо любую посмертную маску снять можешь?

— Любую.

Гаврила Макеич не упустил это плебейское «ты» в свой адрес.

— Ээ, нет. Одну маску не снимешь.

— Любую могу.

— Одну не сможешь.

— С кого же?

— С себя. Гы-гы…

Пока мастер плотно подкреплялся кагором и сыром, ожидая просушки лицевого гипсового протеза, двое в охране запертой двери неспешно обсуждали окончание ночного дежурства.

— Ты-то в расположение, на коечку. А мне торгаша недобитого обратно в Кривой переулок доставлять. Сызнова тридцать верст трястися.

— Его велено до дому не вертать, как кончит работу, доставить по другому известному тебе адресочку.

— В Молодёново? Как и гробовщика?

— Товарищ начальник распорядился. На старика сигнал поступил. В домашней обстановке недопустимо критикует рабоче-крестьянскую власть.

— Так и есть, не рабочий, не крестьянин. Личник, торгаш, частник!

— Опять же язык за зубами держать крепче будет. Не стоит болтать, что тут видал.

Оба одновременно взглянули друг на друга и замолчали, призадумавшись, какая команда поступит на их счет. Никому не хотелось в Молодёново.

Доктора Вепринцева на следующий день после ночного погрома в Доме трезвости никто никуда не вызвал. Напряжение от ожидания таяло под заботами и тошнотворной оскоминой оседало воспоминание о причиненном ущербе и насаждаемом хаосе.

Тем злосчастным утром Арсений Акимович вошел в свою больничку в одно время с утренней сменой персонала, прибывшего на дежурство и так же, как и он, не ожидавшего увидеть разгрома. Восстанавливали порядок больше недели. А оборудование и по сию пору не восстановили, где теперь найдешь новый рефлектор Минина, которому вырвали с мясом шнур. Старший ординатор и две сестры милосердия подали прошение об отставке, не на шутку испугавшись. Ординатора, правда, уговорили остаться, а сестры так и рассчитались вон. Самому же доктору прежде выслушивания всех историй от коменданта, кастелянши и пациентов пришлось делать операцию на горло племяннику. Освобожденный из плена в комнате сестры Валентин к утру уже не сглатывал слюну, выплевывая ее в полоскательницу. Доктор, продезинфицировав инструмент, сделал надрез, вскрыл абсцесс и на металлическом шпателе показал больному серо-масляную массу выплеснувшегося гноя. К обеду жар спал, и к вечеру племянник заговорил обычным голосом, но два дня провел в кровати, подчиняясь требованию соблюдать постельный режим. Не сделай они срочное вскрытие, исход был бы летальным, время шло на часы: абсцесс затягивал горло. Тем же вечером домой вернулась Евгения и надолго заперлась с отцом в его неприбранном кабинете, оба плакали. Дом трезвости не досчитался шестерых пациентов, остальные же, накуролесившись в монастырском саду и устроив ночью переполох на Женском дворе монастыря, околев от холода, проголодавшись, утром вернулись в палаты.

Но сегодня, спустя некоторое время от дебоша, про который успели подзабыть, за доктором прислали авто. Вызвали в контору без повестки, устным приказом. Шофер в кожанке, разгоняя прохожих, гнал на Кузнецкий Мост, 24, где располагалась комендатура, домзак и отделение ЧК. И вот доктора завели в давно непроветриваемую комнату с тремя столами-партами. Низко висевшая лампа тоскливо свесила лепестки жестяного абажура, засиженного мухами. От третьего стола в углу раздавались характерные звуки пощелкивания суставов, туда и подтолкнул в спину конвоир. Доктор сразу узнал сидящего за партой, предложившего и ему присесть, не удержался с вопросом: