Онлайн книга «Голое поле»
|
Однако тут второй пациент сорвался. Неожиданно начался приступ у Черепахова. Здесь некоторые помнили его былое состояние непохожего на человека существа. Но многие, ничего не зная о том, привыкли его не замечать: такой же, как они, прямоходящий хищник, разве тише и незаметнее. И вдруг Черепахов расплакался горючими слезами, громко, горько, навзрыд. И бросился на пол и заюлил по-собачьи на четвереньках, подползая на коленях к солдатам и к «пижамникам». От него шарахались, потому как вид здорового мужика, рыдающего, ползающего, вызывал у всякого с нормальной психикой острое, нестерпимое сожаление. И даже матросы растеряли свой цинизм и бравурность, уставившись на деградировавшего. Чуть и, кажется, завоет собакой-волком, ногу откинет зверек и помочится на того, кого за дерево примет. И тут образовался кружок внимания. А одна из сестер кинулась помогать, осела на пол, заглядывала в глаза Черепахову, приговаривая «ну, миленький, ну, что же ты…» Длинная коса ее волочилась по полу серой веревкой, оборванной с колокола. В какой-то момент та сестричка увидала взгляд не разгибавшегося, не поднявшегося с колен больного: он улыбался. Он как бы говорил ей: я смог, я сумел. И, должно быть, это случилось на словах одного из солдат: ушла, ушла барышня-то, сбежала докторова дочка через кухню. Матросы, прежде не досчитавшись одного их своих, думали, может, спирт в ординаторской пьет, может, спать в палатах завалился: на белом-то белье сон крепче. Но после беглянки нашелся запропавший матрос в кухне связанным и с ленточкой бескозырки во рту вместо кляпа. Тогда разозлившийся Липкий скомандовал матросам и солдатикам: громи. Тут и конвойные, и пациенты разбрелись по всему зданию, ломали мебель, рвали простыни, били пробирки, расхватали продукты. Персонал держался вместе, опасаясь быть поколоченным. В ослабевшем присмотре коменданту развязали руки. Пациента Зуммера перетащили в комнату кастелянши и сами все там укрылись, забаррикадировавшись. Бунтовщики из «своих» с кастеляншей связываться не хотели, как не связываются с проклятыми. «Свои» хорошо знали, если кто со старухой сцеплялся – жалел потом, с ним непременно что-то случалось, будто сглазили. А чужакам и вовсе не до старухи: дай поживиться чем. И всласть накуролесив, убедившись, что мать и отец анархии – хаос – восстановлен, Липкий дал воякам отбой: «Братва, дым в трубу, дрова в исходнее!» и ночной летучий его отряд задал лататы. В Доме по разгромленным помещениям бродила бесшумная тень старухи, натыкавшаяся на поваленные стулья, осколки, раздавленные яблоки из компота. У зеркала с нарисованным красной помадой неприличным рисунком, напоминающим мужские причиндалы, тень чертыхнулась, тут же перекрестилась и продолжила обход, как на пепелище. Они проснулись одновременно. Смотрели друг на друга близко-близко, почти касаясь ресницами. Он обнимал ее во сне и, пробудившись, не отпускал. Она увидела вдруг свежую ссадину на виске и припухшую скулу. Женя потянулась рукой, Родион увернулся. — Пройдет. На кой черт принесло того матроса в кухню… На него отвлекся и к вам на выручку не поспел, – упрекал себя Родион. — И слава Богу! Страшно представить, что было бы, успей вы. — Здоровый оказался. Долго с ним провозился. Чем их там на флоте кормят… |