Книга Голое поле, страница 120 – Галина Калинкина

— Ты знаешь, Женечка, мы когда-то спорили о ядах, о смелости производить эксперименты на себе. Я, Тулубьев и Удов составляли триумвират в Школе десятников…

— Постой, постой, повтори! – отвлеклась от своих рассуждений и болезненно оживилась вдруг Женя.

— Что повторить?

— Вот ты сейчас произнес…

— Триумвират в Школе…

— Нет, другое.

— Яды. Эксперименты на себе…

— Нет-нет.

— Я, Тулубьев и Удов…

— Вот! – Женя подскочила и встала в полный рост на диване. Смотрела сверху вниз на брата, блестя глазами. – Ты слышишь? Валентин, ты слышишь?! Иудов!! Иудов! Я давно могла бы расслышать, по звучанию понять. Тогда понять про иуду. На что купилась? На обворожительную улыбку? На вкрадчивые манеры, за которыми нет хоть сколько порядочности?

— Я и сам не слышал… не придавал значения… Иудов? – недоумевал Валя.

— Он застрял в среде. Он не прошел путь от среды до воскресенья. Братец, послушай, никогда не жди от женщины, что она полюбит тебя за сердце, за душу, за добрый нрав. Нет! Женщина пойдет за наглым лжецом, за очковтирателем, за стоголосым. Женщина нередко отдает предпочтение негодяям. И обойдет порядочного за его кажущуюся скучливость. Чистого и правильного отвергнет, чтобы потом обжечься на подлеце.

— Это не всегда так, – возразил Валечка.

— Всегда! – Женя топнула ножкой по мягкой подушке. – Это проклятый закон жизни: переломать себе крылья, кости, руки, ноги, чтобы потом воскреснуть из инстинкта самосохранения и деторождения, полюбить заново, теперь уж того, кто единственный и мог составить твое счастье.

Женя наконец опустилась на диван, снова поджала ноги.

— Он предал тебя. Тебе не достанется то место. Удов назначен. Как я корю себя, что доверилась, поделилась с ним своими опасениями о тебе. Он похлопотал. Похлопотал, понимаешь?

Женя делано рассмеялась, как смеются кабатины в плохой пьесе.

— И к лучшему, сестренка. И не кори себя. Хотя, конечно, просить за меня не стоило. Я не должен отсиживаться в Доме трезвости под крылом у дяди-врача.

— Теперь тебе не видать брони даже с твоим плоскостопием.

— Как оно меня сердит! Словно я ущербный. Как хотелось бы избавиться о него, – протестовал Валя.

— Дружочек мой, сколько людей нынче наносит себе увечья и повреждаются, лишь бы не идти воевать. Ты же…

— И я на перепутье. Но если выпадет, видимых увечий наносить не стану.

— Да бывают и невидимые увечья, не сразу и разглядишь их в людях. И это хуже короткой ноги или бельма на глазу.

— А ты не задумывалась, до чего же мы мнительны? Я будто родился в сомнении. Мне все нужно подвергнуть анализу, критике, во всем сомневаться. Вот люди от земли, от сохи, – они не мучаются выбором. Да, и они ошибаются, но без излишней трясучки, без чрезмерных мучений, без обмороков. Я очень рад, что мобилизация в запасники нынешней осенью решит мою судьбу. Будет покончено с малодушием.

— Ты уклоняешься, и в том, возможно, спасение. Ты становишься фаталистом. Но я очень люблю тебя за твои сомнения. И думаю, что и простые люди испытывают те же мучения при выборе судьбы. А теперь оставь меня одну. Мне надо шить. И забери свои «свежие новости», они дурно пахнут.

Газета бесшумно сползла с дивана на пол. Лампа покачивалась на цепях.

Свет зажигать не хотелось. Потемки Женя могла выдержать, свет – нет. Свет и отражение в зеркале сейчас напомнили бы о всем гнусном, что произошло в эти три дня. Мимо окна проезжает облако. Недвижная рама, серое небо и одно вытянутое как вагон облако. И сильный ветер. До свидания, облако… А за тем облаком-вагоном еще одно. И еще. Как будто кто-то справа налево тащит прицепные вагоны за нитку, как будто идет состав. Говорят, бабы на рельсы ложатся, провожая мужей на фронт. Криком кричат. Причитают. Вопят. При жизни прощаются.