Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 19 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Каменский родился в Перми, рано уехал в Москву, параллельно с писанием стихов выучился на пилота и зарабатывал на жизнь демонстрационными полётами на аэроплане, позже сошёлся с футуристами, называл себя “песнебойцем” и “солнцачом”, выступал с эпатажными лекциями о жизнестроительстве, скандалил на поэтических вечерах, но в 1920-х звезда его стала клониться к закату. Не дожидаясь, пока она окончательно зайдёт за горизонт, он ещё в ранге столичной знаменитости вернулся на родину, а поскольку его прежний загородный дом на речке Каменке конфисковали для колхоза, взамен получил новый, на Сылве.

Из его поэтической продукции больше всего мне нравилось одно маленькое стихотворение. Я бубнил его себе под нос в тот июньский день, когда из нашего Кокшарово на речном трамвайчике плыл в Троицу:

С пристани я заглянул в магазин, убедился, что заслуживающих внимания продуктов не завезли, купил пачку соли, карамелек для Галины и отправился на автобусную остановку – встречать друга Володю, журналиста и начинающего драматурга. В отпуске он хотел пожить недельку у меня на даче, поработать над новой пьесой.

Володя, как мы договаривались, выехал из Перми двенадцатичасовым автобусом и прибыл в Троицу в начале второго. Обратный трамвайчик через Сылву уходил в половине четвёртого, в нашем распоряжении было два часа, и я повёл его в музей Каменского. Идти было недалеко, по дороге я едва успел рассказать ему, что дом этот принадлежал здешнему священнику, за антисоветскую агитацию сосланному с семьёй в Сибирь, поначалу Каменский жил в нём летом, как на даче, но постепенно перебрался сюда с концами. В город наезжал редко. Ходил с ружьишком, рыбачил, что-то сеял в необъятном своём огороде, завёл ульи. Всё это я узнал от экскурсовода, когда однажды был в музее на экскурсии, но кое-что другое – от здешних жителей, слышавших о Каменском от своих родителей и дедов с бабками. Я расспрашивал их в магазине или на переправе, и они мне многое о нём порассказали.

Через пять минут дошли до музейного забора. За ним видна была только часть дома со смотровой площадкой на крыше.

— Каменский его полностью перестроил, – продолжил я свои объяснения, хотя Володя слушал меня вполуха. – Считалось, что дом имеет форму корабля. Видишь, нижний этаж намного длиннее верхнего, мезонин – с плоской крышей. Это как бы корабельная рубка, тут был его кабинет. Площадка с перильцами наверху – капитанский мостик. У Каменского там стояла подзорная труба на штативе. Экскурсантам рассказывают, что ночами он смотрел в неё на звёзды, вдохновлялся и шёл писать стихи. А местные говорят, в эту трубу он подглядывал за купающимися в Сылве девками.

— Жена у него была? – поинтересовался Володя.

— Он с ней не жил. Жил с женщиной из местных. Она за ним ухаживала, когда его разбил паралич.

— Здесь и умер?

— Нет, в Москве. Позже сын забрал его к себе в Москву.

— А женщина эта?

— Осталась присматривать за домом. Когда открыли музей, взяли её в штат, смотрительницей.

Володя отворил калитку в воротах, и мы вступили на заповедную территорию. Вблизи дом-корабль был довольно неказист, с кривоватыми окнами, но по углам и посередине боковой стены шли старинной работы жестяные водостоки с ажурными башенками вверху и драконьими мордами внизу. У одного из драконов уцелел в ржавой пасти обломок языка. В ливень они выплёвывали воду в желоба из двух брёвен с выдолбленной сердцевиной. По ним она должна была стекать в железную бочку, по края врытую в землю.