Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 22 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

— И не собираюсь, – отрезал Володя.

После ужина мы втроём поиграли в подкидного дурака, затем он вышел на крыльцо покурить, а я уложил Галину и на сон грядущий рассказал ей очередную историю из жизни двух неразлучных друзей – серой городской мышки-девочки и бурого полевого мышонка-мальчика. Они решили скупить в городе все мышеловки, чтобы спасти домашних мышей от геноцида, но встал вопрос: где же им, таким маленьким, раздобыть столько денег? Наконец решение нашлось: храбрые мышата залезли на сосну с сорочьим гнездом, скинули вниз украденные длиннохвостой воровкой золотые кольца, брошки, серьги с бриллиантами, а одна добрая девочка отнесла эти ювелирные изделия в комиссионный магазин. На вырученные деньги купили то, что требовалось.

Галина уснула, мы с Володей спустились к воде, сели на груде источенного льдом и водой берегового плавника, оставшегося от тех времен, когда по Сылве шёл запрещённый ныне молевой сплав. Закурили, и я прочёл Володе стихотворение про “излучистую, лучистую”.

— Вот бы о ком пьесу написать, – сказал он.

— Сатирическую?

— Не без того… Это стихотворение, оно, по-твоему, о чём?

— Излучистая – это он о Сылве, – начал я импровизировать на ходу. – Она такой и была, пока ГЭС не построили и водохранилище не разлилось. Неглубокая и очень чистая. Соответственно – лучистая. Знаешь, как в солнечный денёк вода лучится на отмелях, если дно песчаное. А истая – для связки, ничего не значит.

— Так не бывает, – заметил Володя.

— Ещё как бывает. Даже у больших поэтов попадаются пустые строки… Стая – стайка купальщиц. Поэт смотрит на них в подзорную трубу, пока они не одеваются и не уходят. Тогда он идёт вниз, зовёт женщину, с которой живет: “Тая!” Её Таисией звали, – с лёгкостью пошёл я на этот невинный подлог. – “Ая” – отвечает ему эхо. Через минуту откликается она сама: “Я!” Накрывает на стол, выпивает с ним рюмочку. Счастье!

— А я думаю, это он о своей жизни. По молодости мотало его то к Репину в Куоккалу, то с лекциями в Херсон и Харьков, то в Польшу с аэропланом, – продемонстрировал Володя, что внимательно изучил биографию Каменского на стенде в начале экспозиции. – Излучистая была жизнь, но счастливая, лучистая. Ну и чистая, само собой.

Небо и стихи. Маммоне не служил. Служил искусству, причём истово. Отсюда – истая. Футуристы – его стая. А после революции всё начало таять: старший Бурлюк уехал в Америку, младшего расстреляли, Маяковский сам застрелился, Хлебников умер. Никого нет, один он. Забился в эту глушь, пьёт, куролесит, картошку сажает со своей Таисией.

— А “ая” что означает?

— Это стон отчаяния. Жизнь прошла, муза его покинула, ещё и совесть грызла, что вселился в дом репрессированного. Обхватит голову руками, качается в кресле, воет: “Ай-а-а-а!” Потом вспомнит, что он был знаменитый поэт, пел волюшку, дружил с Маяковским, летал под небесами, имя его – на скрижалях. Надуется, как мышь на крупу, кричит: “Я! Я!”

Перевоплощаясь в своего героя, Володя азартно закусил губу. Наверное, с таким лицом он бегал по крапиве за злодейкой-козой и гонял шпану пустым помойным ведром.

— Тут бац – и паралич, – договорил он.

— И всё? – поразился я.

— Нет… Свет гаснет, над сценой – звёздное небо. Звучит Бах. Из-за кулис появляются тени друзей-футуристов – Маяковский, Бурлюк, Хлебников. Каменский такой же тенью встаёт им навстречу, и они вчетвером по наклонному помосту медленно поднимаются вверх, к звёздам.