Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 18 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Илья пропал на войне без вести, но по голубиной почте донёсся слух: Илюша не погиб, попал в плен, работал вроде бы на заводе, а потом чудом выкарабкался и приплыл в Америку. Заботливая Александра Львовна Толстая, спасшая ему жизнь, переименовала и крестила его, с полного его согласия, устроила на работу, однако дальше концов уже было не найти.

Шимона, терапевта в московской больнице, арестовали в связи с “делом врачей”. В лагере он часто убегал мыслями в далёкий городок с катком на овальном озере, вспоминал морозец и как тихо жужжал под коньками лёд. Когда его выпустили, он поселился неподалёку от места заключения, где-то на Крайнем Севере, с обретённой на каторге женой-якуткой. Они родили четырёх крепких мальчишек.

Натана миновали все бури, он закончил университет, сделался архитектором, поселился в Ленинграде, но 60-летие встретил уже на священной израильской земле, в окружении детей и внуков. Иосиф, зубной доктор, тоже дожил до седин и даже до лысины и тоже уехал в Израиль. Не погиб и Абрам, впрочем, самопереименованный в Александра. Он остался жить в Москве и выучился на искусствоведа. Однажды Саня прислал двум старым приятелям письмо, в котором сообщал, что встретил их учителя рисования, и где бы вы думали? в Третьяковской галерее! Саня писал, что учитель сильно обветшал и оказался совсем маленького роста, но глаза его горели по-прежнему, особенно когда он смотрел на древние русские иконы. Саня улучил минутку, подошёл к нему и рассказал, что пятьдесят лет назад тот учил его рисованию на далёкой малаховской даче, в детской колонии сирот Гражданской войны. В ответ гость прослезился. Постаревший товарищ Моше обнял Саню и написал на бумажке свой почтовый адрес.

На этот почтовый адрес трое товарищей и отправили учителю поздравление три года спустя, к его 90-летнему юбилею. По слухам, товарищ Моше долго читал их послание и улыбался своим ученикам – через страны, десятилетия, эпохи.

Он написал им и короткий ответ на открытке, с благодарностью, а в конце добавил: “Время, когда я учил вас рисованию, оказалось самым счастливым в моей жизни, пусть и спал я тогда на голой железной койке”. На открытке была репродукция с картины учителя: два одинаковых голубых человека, он и она, удивлённо смотрят в окно, в густую буйную зелень летнего леса, и ничего ещё не знают ни про себя, ни про своё будущее, ни даже про Идочку.

В конце брежневской эпохи мы с женой купили дом в деревне Кокшарово в сорока километрах от Перми. Несмотря на близость областного центра, добраться сюда было нелегко. Деревня лежала на полуострове между тремя реками без мостов, дорога шла далеко в объезд. Путь сюда на машине занимал несколько часов, да и дом был старый, с подгнившими нижними венцами, поэтому стоил дёшево. Хозяйка, помнившая, как её отец построил его незадолго до коллективизации, переехала к жившей по соседству такой же пожилой и бездетной, как она сама, дальней родственнице. В одиночку вести хозяйство обеим стало не под силу. Часть полученных денег они отложили себе на похороны, а на оставшиеся приобрели новый телевизор и две козы. Дачники вроде нас охотно покупали у них козью сметану.

Дом стоял на высоком голом мысу над речкой Кутамыш при впадении её в Сылву, которая впадает в Чусовую, а та – в Каму. Моя шестилетняя дочь Галина без запинки могла оттарабанить весь список этих перетекающих одна в другую водных артерий с Волгой и Каспием в финале. Когда-то Кутамыш вброд переходили если не курицы, то коровы, но теперь, подпёртый Камским водохранилищем, в устье он был шириной с Оку, а Сылва тут разлилась на три с лишним километра. Этот необозримый по уральским масштабам речной простор начинался в полусотне шагов за нашим огородом. На другом берегу находилось большое село Троица с двумя реперными точками – продуктовым магазином, которого у нас в деревне не было, и домом-музеем поэта Василия Каменского.