Книга Гордость. Вера. Верность, страница 171 – Кирилл Малышев

Не ответив всклокоченному старику, Туманский протиснулся внутрь.

— Остап Михайлович, – держа в руках горящую свечу, обратился тиун. – Не угодно ли тебе чего?

— Хлебного вина принеси, – безрадостно отозвался боярин. – Несколько бутылей сразу тащи.

— Зачем так много? – удивлённо воскликнул Мартын.

— Неси! Зачем – не твоего ума дело!

Остап, сняв шапку, безразлично бросил её в затянутый паутиной угол. Скользнув взглядом по унылой обстановке своего жилища, сел за покрытый пылью стол.

Хозяйство давно пребывало в беспорядке. В доме не было других слуг, кроме старого тиуна, которому было тяжело следить за всем разом.

Боярин вспомнил, что когда здесь была Ирина, всё выглядело иначе. Она, хозяйственная и трудолюбивая, поддерживала в этих стенах порядок и уют.

Ирина…

Закрыв лицо руками, Туманский шумно выдохнул.

Откуда-то из темноты вынырнул управляющий и, звякнув стеклом, поставил на стол несколько пыльных бутылей и пустой стакан. Не глядя на слугу, Туманский взял одну из них и, откупорив, начал пить прямо из горла.

— Стакан бы взял, Остап Михайлович! – посоветовал старик.

— Уйди, Мартын, – оторвавшись от бутылки, мрачно ответил тот, глядя перед собой. – Оставь меня, ради Владыки!

— Может, ещё чего принести? Прежде чем пить, поесть надобно!

— Да иди ты уже! – выкрикнул боярин, сжав кулаки. – Не видишь, не до тебя мне!

Мартын, пожав плечами, ушёл, шаркая ногами по грязному дощатому полу. Старик не обижался на хозяина за грубость и крики. В последнее время его вспышки гнева стали частыми.

Оставшись в одиночестве, Туманский снова приложился к горлышку. Хлебное вино обожгло его горло, оставив горькое послевкусие. Мужчина ничего не ел с самого утра, и хмель быстро затуманил его разум. В глазах появилась мутная дымка, руки обмякли и бессильно легли на стол.

Да, он был пьян. Но, чтобы решиться на задуманное, требовалось выпить больше. Гораздо больше. Осушив первый сосуд, он, взмахнув рукой, бросил его в тот же угол, что и шапку, и, рыгнув, потянулся за вторым.

Боярин откупорил бутылку, сделал несколько больших глотков и, утерев губы рукой, заплакал. Он вспомнил прошедший намедни ильд, в пламени которого покинула этот мир его дочь. Обряд был скромным: проститься с девушкой пришли лишь трое. Он сам, Захар, княжеский тиун, и Мартын, который растил девочку с момента смерти её матери. Тимофей, муж, этот подлец, даже не явился на ильд жены, которую сам же и убил.

Вспомнив о чём-то, боярин, оперевшись о спинку кресла, встал и на нетвёрдых ногах подошёл к стоящему у стены шкафу. Протянув руку, достал из его глубины таинственный предмет и, прижав его к груди, вернулся за стол. Рыдания сотрясали его тело, когда Остап аккуратно положил вещь перед собой.

Это была чёрная, закопчённая и обожжённая посмертная маска дочери.

— Иринушка… – роняя на столешницу слёзы, прошептал он. – Почему я тебя не послушал! Дурак. Какой же я дурак! Отдал тебя на растерзание зверю!

Боярин осторожно провёл дрожащими пальцами по шероховатой поверхности маски. Коснулся глиняных губ, чувствуя их холодную твёрдость, скользнул по щекам и подбородку.

В его голове одно за другим проносились воспоминания о дочери. Почему-то сейчас он представлял Ирину ребёнком, звонко смеющейся маленькой девочкой, а не такой, какой он видел её в последний раз.