Книга Елена Троянская. Возмездие, страница 148 – Сьюзен Уилсон

— Серьезно. Если к храбрецам и трусам отношение одинаковое, то любой здравомыслящий человек предпочтет умереть в кровати.

Одиссей опомнился первым.

— Если ты сейчас сдашься, сказители будут петь о твоем дерзком поступке, а не о славе.

Я пожал плечами.

За моей спиной, создав движение воздуха, открылась входная дверь, и на грудь мне легли сильные руки. Это вернулся с обхода больных и раненых Патрокл.

— Осторожнее, – произнес он. – Ты думаешь, я стану спокойно слушать, как они будут петь про тебя такое?

Я простонал.

— Разве может пустота удержать воина на поле боя? А именно такое чувство я испытываю, когда думаю об этой войне. Какая глупость – сражаться столько времени ради чьей-то женщины. Наши собственные семьи как стада без пастухов. Менелай не единственный, кто разлучен с семьей.

Феникс умоляюще вытянул ко мне руки.

— Мое дитя, разве я когда-нибудь советовал тебе то, что могло повредить твоей репутации? Я поклялся твоему отцу, что буду тебе хорошим советником. Ты мне вместо сына, которого у меня никогда не было. Разве ты забыл свое детство, когда я наставлял и пестовал тебя? Я бинтовал тебе разбитые коленки, осушал твои слезы, вытирал нос.

Я взял его руки.

— Я помню каждую мелочь. Ты был мне вторым отцом, но сейчас пытаешься мной манипулировать, и это нечестно.

Глаза Феникса затуманились.

— Ты нуждался во мне! А сейчас ахейцы нуждаются в тебе. Ты нужен друзьям.

— Не надо использовать наши светлые воспоминания. Разве ахейцы должны беспокоить меня больше собственного отца? А что до Агамемнона, то неужели ты считаешь его моим другом? Тебе бы тоже следовало его ненавидеть ради моего же блага. Возвращайся в свое укрытие, Феникс. И ты, Аякс. Одиссей, уходи.

Никто не двинулся с места.

Одиссей предпринял последнюю попытку:

— А как же твои мирмидоняне? Они кружат возле своих палаток, скучающие, апатичные. Дремлют, приоткрыв один глаз, как львы.

— Ты считаешь, мои люди могут взбунтоваться? Тогда я нерадив. Мы соберемся и отбудем с первым же попутным ветром.

— Хорошо, я вижу, тебя не переубедить, – подвел итог Одиссей. – Это напоминает мне о другой депутации, когда ты и я стояли перед царем Приамом. Мы говорили разумные вещи, но реакция Приама оказалась неразумной. Посмотри на последствия. – Он поднялся и направился к двери, а за ним поплелись удрученный Аякс и Феникс.

* * *

Патрокл вежливо пожелал нашим визитерам доброй ночи и остался стоять в дверном проеме, подставив лицо прохладному ветерку с моря. Сам он уже не раз корил меня за решение не участвовать в войне и боялся, что меня обвинят и другие. Он часто предупреждал меня о том, как я буду несчастен, если стану вести мирную жизнь, подобную той, на которую он обрек себя и о какой не слагают гимны. День за днем он держал на руках раненых воинов, которые плакали, как дети, которыми когда-то были, как дети, что остались у них в Ахее, и, глядя в их глаза, видел в них ужас перед жалким существованием. Он видел, как им страшно остаться в живых, став при этом слабее ребенка и подневольнее женщины, стать обузой для близких. Он боялся, что я стану таким человеком, только сломленным не битвой, а воздержанием от нее.

Патрокл решительно повернулся ко мне.

— Послушай меня…

— Хватит речей. – Я поднял руку. – Я уже услышал все, что хотел.