Книга Нино и её призраки, страница 86 – Анна Теплицкая

— Ия-джан, я не понял, зачем ты это делаешь? — Его акцент цепляет слух характерным для жителей гор растягиванием гласных и смягчением твердых звуков. Он говорил по-русски достаточно хорошо, но его речь отличалась излишней замедленностью.

— Папа! Что я сделала? Подумаешь, курево! Почему ты вечно ко мне придираешься? Ведь когда что-то делает Леван, ему за это ничего!

Младшему брату Ии в то время было почти двенадцать.

— Слушай, сакварело^[22], при чем здесь Леван, а? О тебе речь.

Аааа, это как раз тот эпизод, с которого начались мои отношения с Гелой. Я вошла на кухню и села с самым прилежным видом, на который была способна.

— Почему обо мне? — кричала Ия. — Он тоже курит!

Он молчал. Я и забыла, какие долгие у Гелы паузы в речи: в них можно утонуть, пока ждешь ответа. Когда я была молоденькая, часто пользовалась этим поводом, чтобы получше рассмотреть его лицо: как будто я не пялюсь, как влюбленная дурочка, а просто коммуницирую. Мне показалось, что в этом эпизоде ему около сорока лет.

— Значит, все-таки куришь? Даааа.

Гела сидел в задумчивости, потом опустил руку в нагрудный карман, вытащил яркую пачку Salem и бросил ее на стол.

— Кури.

Со смесью страха и брезгливости моя лучшая подруга покосилась на пачку:

— Не буду я, папа, при тебе курить.

— Кури, сказал.

Она взорвалась:

— Что за бред, вот я не понимаю. Ниноша тоже курит, давай мы с ней тут вместе подымим, чего нет-то!

Я чуть не задохнулась от такой наглости. Вот Ийка дает, сдала меня с потрохами! Тут же пришел страх: после этих слов я боялась взглянуть на Гелу, а стыд заставил меня опустить голову и разглядывать собственные колени.

Гела, впрочем, на этот Ийкин выпад никак не реагировал. Так мы и сидели в абсолютном молчании, пока я не вспомнила, что мне уже далеко не шестнадцать, и не подняла глаза. Мне потребовалось на это больше времени, чем раньше. Я начала замечать, что с каждом разом выбираться из эмоционального потока и деперсонализироваться становится все труднее и труднее. Гела буравил Ию взглядом, и она сдалась, подтянула к себе пачку и достала толстую сигарету. Как же она будет курить эту дрянь?Чаще всего мы с ней курили тонкие и легкие сигареты, Sobranie или Parliament. Гела чиркнул спичкой и дал дочери прикурить: по кухне поплыл запах табака, и я втянула его в себя. Бог мой, такого я не ощущала уже давно, добротный, крепкий, с тошнотворным мятным привкусом.

Ия давилась, но курила, а Гела по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Красиво куришь, — похвалил он.

Как по мне сейчас, курила она действительно не без изящества, хотя опыта ей и не доставало, толстый бычок в ее длинных пальцах будто превратился в мундштук, и это уже не Ия, а актриса старого Голливуда сидела, окутанная дымом городских сигарет.

Она закончила и затушила бычок в стеклянной вазочке, служившей ему пепельницей. Посмотрела на Гелу сердитым взглядом, означавшим, что ей надоело заниматься всякими глупостями, мериться с отцом характером, когда на улице нас ждала тысяча более интересных дел.

— Кури еще, — хрипло сказал Гела.

— Еще?

Он кивнул. Ия взяла вторую сигарету, выкурила и ее.

— Еще.

— Мне нехорошо.

Я ее прекрасно понимала. И так непонятно, как она умудрилась выкурить целых две, меня бы уже сильно тошнило.

— Кури, сказал.