Книга Нино и ее реальность, страница 24 – Анна Теплицкая

— Ты всегда смеешься, когда возбуждена? –  спросил он, целуя мою шею.

— Возбуждена минутной славой или тобой?

— Я лучше, чем минутная слава.

— Даже, наверное, лучше, чем пятиминутная.

— На просмотры смотри. Уже больше миллиона, а еще полудня нет.

Я пролистываю комментарии медленно, полчаса спустя, кажется, прочитаны не более пятидесяти. Некоторые перечитываю по несколько раз –  письменный грузинский дается очень тяжело: «Наконец кто-то это сказал», «Богиня», «Кто такая, где живет, как с ней подружиться??», «Хочу быть ее подходящим любовником», «Я грузинка. Мне стыдно, что мы часто закрыты. Ты напомнила, как звучим, когда открыты», «Если бы у грузинского языка был акцент, то он бы звучал твоим голосом», «Экспатка заявила, что грузинский мужчина –  это пропуск к Тбилиси», «Знаменитость на 20 секунд. Выложи еще что-нибудь про свою грудь, просмотров добавится», «Если «подходящий любовник» –  это все, что нужно для адаптации, может, и не стоило приезжать», «Очередная русская приехала нас учить, как чувствовать Тбилиси через постель. Позорище».

— Ну хватит, –  Сандро ловко вытащил из моих рук телефон. –  Сначала на рынок.

Будничная реальность каждого нового дня начиналась с утреннего рынка рядом с парком Муштаид, который в народе прозвали «дизертиркой». Здесь все было приторно натуральным, как в странной сказке: базар был непричесанный, наполненный гулюкающими голосами, бродячими животными и жирными мухами, быстро ползущими по сахарным фруктам. Если бы моя брезгливость могла кричать, она бы заполнила все это бескрайнее, смыкающееся над головой пространство; но это была эмоция Нино, тогда как Нинелла смело шагнула вперед и без тени смущения взяла пластиковый стаканчик с гранатовым соком.

Справа на развале продают специи: сванскую соль, уцхо-сунели, чабер, омбало. Вдыхаю пыльный жар черного перца –  через нос и прямо в сердце. Мне невозможно отделить один запах от другого –  их гуща: пряных, горьких, рыбных, резких, замешанных в едкую какофонию. Нино мечтает о том, чтобы перебить все это запахом табака. По другую сторону рассыпаны бабульки, как с открытки: морщинистые и носатые, у каждой длинные коричневые пальцы, шарящие в корзинах с квашеным, маринованным; перед каждой выставлены баночки с соленьями, у одной свернувшаяся в кочаны капуста, у другой –  бычье сердце застыло в стеклянной банке.

— Пробуй, девочка, –  беззубо улыбается одна.

— Все здесь через «пробуй», –  ворчу я.

— Привыкла жить без вкуса? –  спрашивает Сандро.

Нино делает шаг назад, а Нинелла позволяет бабке засунуть себе в рот что-то плесневелое на вид и на вкус абсолютно тошнотворное.

— Это молоканки, –  объясняет Сандро.

— Кто такие молоканки?

— Очень особенные женщины. Христиане с характером.

Выясняется, что его бабушка, та, которая оставила ему квартиру, была молоканкой. Она делала густое молоканское подсолнечное масло. «В нем много солнца, запаха дыни и свободы –  всего того, чего тебе не хватало в Петербурге».

— Ты умеешь выражаться не фигурально?

— Умею. Только зачем? Ешь.

Вспыхивают яркими цветами заросли овощей. Осенние краски продуктового рынка –  гранаты и хурма. Нинелла не замечает грязи и мух, только щедрость –  ахалцихскую картошку, лопающийся на зубах виноград, томаты по два лари, пахучие темно-бордовые клубничины с вдавленными внутрь упругими зернами.